Отдельно подтверждаю, что защитный артефакт из детского крыла должен быть возвращён. После развода род не несёт ответственности за защиту всего поместья.

Гермонд».

Всё.

Я перечитала один раз. Потом второй. Слова оставались теми же. Не усложнять. Корректно. Не несёт ответственности. Гермонд не спрашивал, почему я задерживаю документы. Не предлагал обсудить условия. Не объяснял, почему забирает защиту из дома, где живут его дети. Он просто подтверждал решение. Ни слова о Софи. О детях. О том, как они приняли новость. О том, нужны ли им объяснения. Ни одного вопроса. Он даже не спросил, всё ли в порядке после вывоза имущества. Возможно, представитель уже доложил. Стол принят. Часы приняты. Артефакт принят без замечаний. Семья, вероятно, тоже находилась в удовлетворительном состоянии.

Я скомкала письмо. Бумага хрустнула в руке. Несколько секунд я держала смятый лист и представляла, как бросаю его в камин. Огонь ещё горел. Понадобилось бы совсем немного времени. Потом разгладила. Бумага могла пригодиться с обратной стороны. Экономия – очень полезная стадия горя. На чистой стороне можно будет записать расходы на семена. Или состав настоя. Или перечень вещей, которые Гермонд больше не считает своей ответственностью.

Вечером у Теодора поднялась температура. Сначала небольшая. Марта заметила во время кормления. Сын был слишком тихим, не пытался схватить её за волосы и не возмущался, когда его переодевали. Она коснулась губами его лба и сразу позвала меня. Я пришла в детскую. Теодор лежал в колыбели, тяжело дышал и смотрел мутными глазами. Щёки покраснели. Белая прядь прилипла к влажному виску. Я приложила ладонь к его лбу он был горячий. Сердце в моей груди остановилось. Потом ударило слишком сильно о ребра. Мы измерили температуру обычным кристаллом. Свет внутри поднялся до красной отметки. Марта сказала, что режутся зубы.

— У детей бывает жар.

Она говорила спокойно, но губы у неё были сжаты. Луиза принесла воду. Поставила кувшин, миску и чистые полотенца. Потом вернулась с ещё одним одеялом, хотя при высокой температуре оно не требовалось. Просто ей нужно было что-то принести. Афина принесла травник. Она держала книгу обеими руками, раскрытую на странице с детскими настоями.

— Здесь написано про жар.

— Не сейчас, — сказала Марта.

— Но можно…

— Без врача ничего нового не дадим.

Афина кивнула. Было видно, что она не обиделась. Осталась стоять рядом с книгой в руках. Софи пыталась развлечь брата деревянной лошадью без головы. Она поднесла игрушку к колыбели и начала изображать скачки.

— Смотри. Она пришла.

Теодор повернул голову. Увидел безголовую лошадь. И заплакал ещё сильнее. Софи растерялась.

— Он боится? — спросила она.

— Возможно.

— Она добрая.

Я посмотрела на игрушку. Деревянное тело без головы, потёртая краска, одна нога короче остальных.

— Очень убедительно выглядит.

— Голова не главное.

При других обстоятельствах я бы согласилась. Сейчас плач Теодора становился громче.

— Убери лошадь пожалуйста.

Софи прижала игрушку к груди. Её лицо сразу стало обиженным. Я понимаю, что она хотела помочь. Принесла лучшее, что у неё было. Но сил объяснять не осталось. Софи так и ушла обиженная. Дверь за ней закрылась тихо-тихо. Вероятно, Виолетта уже научила младших семейному способу выражать гнев. Через некоторое время я заметила её за приоткрытой дверью. Она сидела на полу, прижав к груди безголовую лошадь, но войти снова не решалась.

Виолетта стояла у двери. Она появилась незаметно и теперь наблюдала за Теодором. На ней была ночная шаль, хотя до сна оставалось ещё несколько часов. Руки спрятаны под тканью.

— Нужен врач?

— Пока нет.

Я ответила слишком быстро. Врач жил далеко. Дорога после дождя стала хуже. Посылать за ним означало платить за срочный выезд. Я ненавидела себя за то, что все эти мысли успели появиться.

— Ты уверена?

— Нет.

— Тогда нужно вызвать.

— Он далеко.

— И?

Вот что значит дети. Всегда и. Никаких удобных оправданий. Далеко — и? Дорого — и? Ночь — и? Если ребёнок болен, вызывают врача. Всё.

— Лоран уже отправил человека.

Это было правдой. Как только температура поднялась, я распорядилась оседлать самую быструю из оставшихся лошадей и старый конюх уехал, не дожидаясь дождевого плаща.

Виолетта кивнула, но не ушла. Просто подошла ближе к колыбели, брата касаться не стала. Теодор лежал у меня на руках. Горячий. Тяжёлый. Шесть месяцев. Он больше не выглядел серьёзным. Не изучал окружающих. Не пытался вставать. Плакал. Искал меня. Цеплялся за платье. Сильные пальцы то сжимались, то слабели. Он прижимался лицом к моей груди, потом начинал беспокойно вертеться, будто не мог найти удобное положение.

Я ходила с ним по комнате. От окна до двери. От двери до колыбели. Снова к окну. Час. Два. Три. Марта меняла воду. Луиза приносила чистые полотенца. Афина сидела в углу с травником и время от времени проверяла страницу, словно могла силой взгляда найти другой ответ. Виолетта несколько раз выходила в коридор слушать, не приехал ли врач. Софи сначала сидела за дверью. Потом уснула прямо на ковре, прижав к себе деревянную лошадь. Кто-то перенёс её на скамью и накрыл пледом, а я даже не заметила.

Дождь усилился. Капли били по окнам, ветер стонал в щелях. В углу мягко светился украденный питающий кристалл. Он немного согревал воздух. Не защищал от болезни. Не сообщал, что делать.

Я смотрела на сына и вспоминала приложение к документам: «При невозможности обеспечить надлежащие условия». Если Гермонд узнает о болезни, решит ли он, что условия недостаточны? Если узнает, что в детской нет защитного артефакта? Артефакт забрал он. Но на бумаге останется только дом без защиты. Мысли были нелепыми. Теодор болел обычной простудой или из-за зубов. Возможно. Я должна была думать о нём. Но страх редко выбирает только одну причину.

Врач приехал ночью. Мы услышали лошадь во дворе, потом громкий стук в дверь. Лоран встретил его в холле и почти сразу привёл наверх. Пожилой мужчина вошёл в детскую мокрый, раздражённый и совершенно не заинтересованный в семейных обстоятельствах. Это было прекрасно.

Он вымыл руки. Потребовал больше света. Осмотрел горло Теодора, послушал дыхание, проверил дёсны и заставил меня подробно рассказать, когда поднялась температура. Сказал, что опасности нет. Зубы и лёгкая простуда. Слова прозвучали просто. Почти буднично. Я не сразу поверила.

— Вы уверены?

Врач посмотрел на меня поверх очков.

— Нет, я обычно езжу ночью по размытым дорогам, чтобы сообщать случайные догадки.

Марта едва заметно улыбнулась. Значит, опасности действительно не было. Она никогда не улыбалась рядом с тяжело больным ребёнком.

Врач выписал настой. Тёплая вода, несколько листьев мелиссы, кора и небольшая доза жаропонижающего порошка. Афина немедленно нашла нужную страницу в травнике. Я выдохнула не когда врач закончил осмотр и не когда сказал, что лёгкие чистые. Только когда Теодор наконец уснул и его дыхание стало ровнее.

Все дети сидели в коридоре. Даже Софи. Она проснулась на скамье и отказалась возвращаться в комнату. Теперь сидела на полу в ночной рубашке, с растрёпанными волосами и деревянной лошадью на коленях. Виолетта держала Афину за руку. Так крепко, что их пальцы переплелись. Они одновременно поднялись, когда я вышла.

— Всё хорошо, — сказала я.

Софи сразу спросила:

— Он не умрёт?

Я замерла. Для неё существовали только две возможности. Всё хорошо или человек умирает.

— Нет.

— Точно?

Врач был уверен. Температура начала снижаться. Опасности нет.

— Точно.

Софи расплакалась. Просто. Громко. Без достоинства. Она бросила лошадь, подбежала ко мне и уткнулась лицом в юбку. Все страхи, которые она держала несколько часов, вышли сразу. Плечи дрожали. Слёзы мгновенно промочили ткань моей юбки. Я обняла дочь и погладила по голове. Афина присоединилась к нам. Тихо подошла сбоку и прижалась, не отпуская моей руки. Потом подошла Виолетта. Она держалась дольше всех. Сначала стояла рядом. Потом сделала шаг и обняла меня за плечи. Лицо спрятала так, чтобы никто не видел.