— Можно?

— Что?

Хотя я уже поняла. Она взглядом показала на расстояние между нами.

— Подойти, - она не приняла решение, что родство автоматически даёт право приблизиться, а спросила.

— Можно.

Она сделала шаг. Потом ещё. Правое крыло слегка изменило положение. Левое отодвинулось от стены, освобождая проход. Виолетта остановилась.

— Они чувствуют людей?

— Пространство. Движение. Тепло. Магию, - я подумала. — Возможно, ещё что-то.

Она подняла бровь.

— Очень точный ответ.

— Зато честный.

— Прогресс.

С этим спорить было трудно. Она подошла ближе. Обошла край правого крыла. Рассматривала перья. Крупные по краю были длинными и плотными. Ближе к спине — мягче. Тёплыми. Раньше крылья появлялись вместе с холодом. Теперь были просто частью моего тела. Очень большой частью. С трудными отношениями с дверями.

— Можно коснуться?

Даже Софи теперь спрашивала. Иногда. Уже достижение для неё.

— Да.

Виолетта подняла руку. Остановила пальцы возле кончика пера. Будто оставляла мне возможность передумать. Я не двигалась. Она коснулась. Ощущение сразу прошло к плечу. Я вздрогнула. Виолетта отдёрнула руку.

— Больно?

— Нет.

— Тогда что?

— Не ожидала, что почувствую так отчётливо.

Она посмотрела на перо теперь иначе. Не как на красивый магический объект. Как на часть меня.

— Они мягкие.

— Софи уже провела исследование.

— Разумеется.

— Следующим этапом хотела проверить, что будет, если потянуть.

— И?

— Исследование закрыли по этическим причинам.

Виолетта улыбнулась. Коснулась снова уже увереннее. Крыло чуть опустилось, чтобы ей не пришлось тянуться.

— Оно само подвинулось.

— Воспитанное.

— Не похоже на тебя.

Я посмотрела на неё. Она улыбнулась чуть шире.

— Академия плохо на тебя влияет.

— Пока наоборот.

Мы немного помолчали. Потом Виолетта сказала:

— Я боялась их.

Юмор исчез сам.

— Знаю.

— Тогда.

— Знаю.

Она убрала руку. Посмотрела прямо.

— И тебя боялась.

Слова не удивили, но всё равно вошли глубоко. В ту ночь она увидела не мать. Увидела женщину, которая могла разрушить комнату и ранить ребёнка. После этого долго следила за моим лицом при каждом всплеске магии. Ждала не начнётся ли снова.

— Знаю.

Не стала говорить, что она не должна была. Страх не подчиняется приказам.

— Я была жестокой, - тихо прошептала Виолетта.

— Нет.

— Была.

Она нахмурилась.

— Я сказала, что ты могла убить нас всех.

Я помнила. Каждое слово.

— Это была правда.

— Но я сказала не поэтому, - пауза. — Я хотела сделать тебе больно.

Вот оно. Не оправдание. Не случайность. Признание.

— Почему?

Хотя понимала.

— Потому что боялась, - она сглотнула. — И потому что ты опять решила всё одна.

Ритуал. Клетка. Моё решение медленно разрушаться вместо просьбы о помощи. Я поставила детей перед фактом. Почти так же, как взрослые когда-то поставили перед фактом меня. Не самая приятная семейная традиция.

— Ты имела право злиться.

— Но не говорить всё.

— Наверное.

Она посмотрела.

— Наверное?

— Иногда я тоже замечаю разницу между честностью и жестокостью уже после того, как открыла рот.

Особенно с Гермондом. Иногда с детьми. С Советом проще. Там хотя бы существует черновик.

— Ты меня оправдываешь?

— Объясняю, - я посмотрела на неё.

— Не одно и то же, - Виолетта почти улыбнулась.

— Ты говоришь как Элиза.

— Это оскорбление?

— Пока нет, - я решила не уточнять.

Она села на край кровати. Осторожно. Часть места уже занимало правое крыло. На другой стороне лежало платье. Получалось, что дочь сидит между моей магией и моим новым гардеробом. Очень символично. И неудобно.

— Я приехала не только из-за Совета, — сказала она.

Я ждала.

— Я всё равно не могла нормально заниматься.

— Почему?

Она посмотрела так, будто вопрос был глупым.

— Ты серьёзно?

Справедливо. Мать готовится к слушанию Совета. Возвращается отец. Появляется бабушка. Обнаруживается дед, который предпочитает существовать через поверенного. А я спрашиваю, почему дочь отвлекается на занятиях.

— Ладно. Глупый вопрос.

— Очень.

— Запомню.

— Сомневаюсь.

Вот за это академия точно отвечала. Виолетта провела пальцами по ткани платья.

— Я боялась, что если останусь там, а здесь что-нибудь случится…

Не закончила. Ей и не требовалось. Совет мог решить, что дом опасен. Тарс — потребовать ограничения. Гермонд — внезапно вспомнить о родовых правах. Эдгар — прислать что-нибудь ещё на одной странице. Возможности были безграничны. Семейная жизнь вообще отличалась богатым выбором катастроф.

— Поэтому ты приехала.

— Да.

— Ты собираешься остаться после слушания?

Виолетта замолчала.

— Нет.

Я выдохнула чуть свободнее. Она заметила.

— Ты рада?

— Да.

— Очень поддерживающе.

— Я рада не тому, что ты уедешь, - подумала. — Хотя академия полезна.

— Мама.

— Я рада, что ты не решила снова отказаться от своей жизни ради нас.

Она опустила взгляд.

— Я думала об этом.

Конечно.

— Знаю.

— Откуда?

— Потому что я тебя растила.

И, к сожалению, очень хорошо научила жертвовать собой. Не самая лучшая часть воспитания.

— Я даже написала запрос об отсрочке на случай, если понадобится.

Я закрыла глаза.

— Конечно написала.

— Но не отправила.

— Уже лучше.

— Пока.

Я посмотрела. Она улыбнулась.

— Я поеду обратно после слушания.

Теперь голос звучал увереннее.

— Потому что ты решила?

— Да.

— Не потому, что я сказала?

— Нет.

Хорошо. Вот это было важно. Не моё разрешение. Не мой приказ. Её решение.

— Мне всё равно страшно, — сказала она.

— Это не отменяет решение.

Виолетта посмотрела.

— Ты бы себе так сказала?

Я замолчала. Вот за что иногда особенно трудно любить умных детей. Они возвращают тебе собственные советы.

— Учусь.

— Медленно.

— Очень.

Она посмотрела на крылья. Весомый аргумент. Тридцать лет на принятие одной части себя. Скорость действительно не впечатляла.

— Ты простишь бабушку?

Натали приезжала почти каждый день. Работала с документами. Пыталась не занимать больше места, чем ей разрешали. Не требовала. Не называла молчание заботой. Но одиннадцать лет никуда не исчезли.

— Не знаю.

Это было честно. Без привычной попытки срочно найти ответ.

— Эдгара?

— Нет.

Слишком быстро. Виолетта заметила.

— Совсем?

Я подумала.

— Возможно, когда-нибудь перестану злиться.

Она молчала.

— Но перестать злиться и впустить человека в жизнь — разные вещи.

Прощение не обязано было становиться дверью. Иногда оно означало только перестать стоять возле закрытой.

— А папу?

Тишина. Метка возле сердца отозвалась очень вовремя. Тёплый импульс прошёл от груди к плечу. Истинная связь обладала удивительным талантом участвовать в разговорах, куда её никто не приглашал.

— Не знаю.

Виолетта просто кивнула. Без комментариев. И это было лучше.

— Ты его любишь?

Вот теперь стало сложнее. Когда-то ответ был очевидным. Да. Я любила Гермонда. Его редкие вечера дома. Спокойный голос. Тепло дракона. Те моменты, когда он был внимателен настолько, что казалось: ещё немного — и это станет нашей обычной жизнью. Потом ответ был тоже очевидным. Нет. Я повторяла его после развода. Когда продавала кольцо. Когда объясняла детям отсутствие отца. Когда перестала ждать. Теперь ожила связь. Но любовь нельзя было измерить жаром метки. Очень непрактично.

— Я люблю человека, которого когда-то видела в нём, - Виолетта молчала. — Не уверена, насколько он был настоящим.

Возможно, был. Возможно, я сложила образ из нескольких правильных поступков, редких вечеров и огромного количества надежды.