— Ты должна быть в столице.

Не самое тёплое приветствие матери, не видевшей дочь несколько недель. Виолетта подняла бровь.

— Здравствуй, мама.

— Здравствуй.

Я обняла её. Только потом повторила:

— Ты должна быть в столице.

— Уже лучше.

Она обняла меня в ответ. Потом отступила и посмотрела на дом так, будто проверяла, сохранился ли он с последнего письма. Дом сохранился. Пока. До приезда Совета оставалось два дня. Гермонд должен был прибыть до слушания. Когда именно — по-прежнему оставалось загадкой, которую Теодор воспринимал как личное оскорбление системе измерения времени. Натали находилась в ближайшем городе и приезжала по договорённости. Поверенный Эдгара подтвердил участие. Элиза уже заняла комнату в западном крыле. Лоран превратил кабинет в архив. А Софи предложила три способа «случайно» сделать дорогу к поместью непроходимой. Два включали яму. Третий — коз. На этом фоне неожиданное появление Виолетты выглядело почти разумно.

— Что случилось? — спросила я.

— Ничего.

Я посмотрела на дочь очень внимательно. Она вздохнула.

— Да. Знаю.

Дети начинали распознавать семейные способы уклонения ещё до того, как я успевала ими воспользоваться.

— Тогда ещё раз.

Виолетта поправила перчатки.

— Я приехала на слушание.

Вот это уже лучше. Я ожидала такой ответ, но мне всё равно не понравилось.

— Я не просила.

— Именно поэтому.

— Виолетта.

— Мама.

Мы посмотрели друг на друга. Лоран, который вышел принять сундук, очень разумно сделал вид, что изучает состояние колеса экипажа.

— Академия тебя отпустила?

— Да.

— Просто так?

— Нет. Я подала заявление.

Разумеется.

— Какое?

— О кратком освобождении от занятий в связи с официальным разбирательством, затрагивающим мою семью.

Я закрыла глаза.

— Сколько страниц?

— Две.

— Только?

— У меня были занятия.

Вот она настоящая академическая дисциплина.

— И они согласились?

— После приложения копии уведомления Совета.

— Ты приложила документы?

— Только официальную часть. Без медицинских записей и старых протоколов.

Я посмотрела на дочь.

— Я даже не знаю, радоваться или беспокоиться, что ты умеешь это делать.

— Можно одновременно.

Очень здравая мысль. Я всё равно попыталась возразить.

— Ты не обязана была приезжать.

— Знаю.

— Слушание может быть неприятным.

— Знаю.

— Тарс будет здесь.

— Особенно поэтому.

Вот это уже звучало подозрительно.

— Что именно ты собираешься делать?

Виолетта пожала плечами.

— Сидеть.

— Всё?

— Внимательно.

Ещё хуже.

— И слушать.

Совет был обречён. В тот момент я уже понимала, что отправить дочь обратно в столицу не получится. Не потому, что не могла приказать. Теоретически могла. Практически приказать семнадцатилетней Виолетте вернуться в академию после того, как она официально получила освобождение и проехала несколько часов ради семейного слушания, означало бы начать отдельное разбирательство. Вероятно, тоже письменное. Я сдалась.

— На несколько дней.

— Я и планировала.

— После слушания обратно.

— Да.

— Без попыток отменить учёбу ради нас.

Она посмотрела прямо.

— Я приехала не потому, что считаю вас неспособными справиться, - удар точно в цель.

— А почему?

— Потому что хочу быть здесь.

И спор закончился. Не потому, что я согласилась со всем. Потому что поняла разницу. Я не звала Виолетту спасать дом. Не просила отказаться от будущего. Не делала её второй матерью. Она сама выбрала приехать на время с определённой целью. А потом вернуться к собственной жизни. Наверное, именно так и должна выглядеть помощь, когда она не превращается в обязанность.

В ту ночь Виолетта пришла ко мне. Дом уже затих, правда не полностью. Наш дом вообще редко бывал по-настоящему тихим. Даже после полуночи оставались звуки. Потрескивали трубы. Ветви касались окон. Защитные контуры едва слышно гудели вдоль стен. Где-нибудь обязательно скрипела половица. И почти всегда находился ребёнок, внезапно осознавший, что вода, книга или срочный вопрос о природе мироздания необходимы именно сейчас. Софи однажды пришла ко мне после полуночи узнать, могут ли призраки владеть недвижимостью. До сих пор не понимаю, что именно она планировала.

В эту ночь я тоже не спала. До Совета оставалось два дня. До приезда Гермонда — неизвестно сколько, но уже совершенно точно мало. До возвращения Виолетты в академию — несколько дней после слушания. Слишком много сроков. Теодор был бы счастлив. Я сидела у окна и перебирала письма, хотя знала их почти наизусть. Ответ Совета. Письмо Эдгара. Сообщение Гермонда. Рядом лежали мои записи. Вопросы к Тарсу. Условия допуска. Перечень помещений. Список действий, на которые Совет не получит согласия без отдельного объяснения. Теодор предлагал пронумеровать даже возможные нарушения. Лоран сказал, что это излишне. Я промолчала. Потому что втайне считала, что нумерация может пригодиться.

На кровати лежало новое платье. Почти чёрное. В темноте ткань казалась совершенно чёрной. Только возле лампы проявлялся глубокий винный оттенок. Брошь с чёрной птицей была приколота к вороту. Крылья тоже были раскрыты. После тренировок они иногда уставали оставаться сложенными. Очень человеческая проблема. Если не считать размера. Днём мы с Элизой снова работали с пространственной границей. Я удерживала её дольше обычного. Потом несколько раз раскрывала и складывала крылья. Медленно. Без разрушения мебели. Последнее Элиза отдельно отметила как успех. Очень вдохновляет, когда профессиональная оценка звучит: «Сегодня вы ничего не сломали». К вечеру мышцы между лопатками ныли. Раньше я бы терпела. Потом решила бы, что боль недостаточно сильная. Потом она стала бы сильной. Потом Элиза сказала бы что-нибудь неприятно точное. Теперь я сократила процедуру и просто раскрыла крылья. Экономия времени. Левое вытянулось вдоль стены. Правое лежало краем на покрывале. Перья едва двигались от воздуха из приоткрытого окна. Я чувствовала ими комнату. Шкаф. Стол. Кровать. Дверь. Коридор. Чужое приближение ощутила раньше шагов.

Виолетта остановилась возле двери. Открыла ее и сделала шаг внутрь комнаты. Замерла. Посмотрела на меня. На крылья. На собственную руку. Потом вышла обратно. Закрыла дверь и постучала. Я тихо рассмеялась.

— Входи.

Дверь снова открылась. Теперь медленно. Виолетта просунула голову.

— Ты смеёшься?

— Немного.

— Почему?

Я могла сказать, что её повторный вход выглядел трогательно. В доме, где Теодор регистрировал нарушения, а Софи считала разрешение досадной задержкой между желанием и действием, Виолетта всё ещё была способна выйти из комнаты только для того, чтобы войти правильно. Вместо этого сказала:

— Ничего.

Она посмотрела на меня.

— Вот это у вас с бабушкой действительно наследственное.

Я даже не стала спорить. Виолетта вошла. Дверь оставила чуть приоткрытой. Из коридора легла тонкая полоса света. Она была в ночном платье и халате. Волосы распущены. В руках ничего. Это настораживало. Ни книги. Ни письма. Ни документа. Ни чашки. Никакого формального оправдания визита. Значит, пришла разговаривать. Очень опасный ночной жанр. Она остановилась возле двери. Крылья она уже видела раньше. Во дворе. На тренировке. Издали. Однажды — в дверном проёме, когда я неправильно рассчитала ширину и застряла между двумя комнатами. Софи тогда смеялась так громко, что сбежался почти весь дом. Лоран предложил расширить дверь. Теодор измерил проём. Никто не предложил сохранить моё достоинство. Но настолько близко Виолетта их ещё не видела. Она долго смотрела. Не с отвращением. Не с прежним ужасом. Но память тела не исчезает только потому, что разум уже всё понял. Пять лет назад крылья означали другое. Крики. Искажённую комнату. Раненую Афину. Мать, не способную остановить собственную силу. Я не складывала их. Не пыталась стать меньше. Просто ждала.