Софи посмотрела на меня через зеркало.

— Почему?

— Булавки.

На спине оставалось не меньше двух десятков. Одно резкое движение — и либо крыло пострадает, либо швея. Второе тоже было нежелательно.

— Я отойду.

Она уже двинулась к дивану.

— Софи.

— Хорошо.

Она села. Поправила юбку. Сложила руки на коленях. Сохраняла образ воспитанной девочки примерно три секунды. Потом снова вскочила. Швея наблюдала за ней так же внимательно, как Элиза когда-то наблюдала за нестабильным магическим кристаллом.

— А вышивку можно?

Я уже знала, что пожалею о вопросе, но спросила:

— Какую?

— Чёрных птиц.

Софи провела пальцем вдоль края юбки. Судя по размаху жеста, речь шла не о нескольких птицах. Там планировалась миграция.

— На почти чёрном платье?

Она задумалась.

— Тогда красных.

Багровые птицы на подоле действительно могли выглядеть красиво. Именно поэтому соглашаться было опасно. Через пять минут появились бы золотые глаза. Через десять — серебряные клювы. Ещё через пятнадцать между птицами поселились бы маленькие драконы.

— Нет.

— Одну.

— Нет.

Она подняла палец. Демонстрация чрезвычайной умеренности.

— Очень маленькую.

— Софи.

Тяжёлый вздох. Так обычно вздыхают люди, которым приходится иметь дело с совершенно неразумной властью. Она снова осмотрела меня.

— Ты стала скучнее после обучения.

— Неправда.

Софи немедленно нашла доказательство:

— Раньше ты хотя бы боялась сказать «нет».

Попала точно в яблочко, хотя сама не поняла этого. Уже через секунду Софи снова изучала юбку. А я смотрела на неё в зеркале. Раньше я тоже отказывала конечно, но очень осторожно. С объяснениями. С оправданиями. С предложением замены. Иногда даже девятилетнему ребёнку старалась сделать своё «нет» достаточно мягким, чтобы оно никого не расстроило. Теперь слово могло стоять отдельно. Не потому, что перестала любить. Просто граница не обязана каждый раз писать к себе пояснительную записку.

Я посмотрела на женщину в зеркале. Она не выглядела испуганной. Подбородок поднят. Спина прямая. Тёмная ткань подчёркивала фигуру, которую я слишком долго старалась сделать менее заметной. Вид был немного усталый. До слушания Совета оставалось меньше двух недель. Гермонд должен был приехать раньше. Натали пока находилась поблизости и появлялась в доме только по договорённости. Виолетта была в столице. Сон по-прежнему оставался роскошью, которую Элиза почему-то называла обязательной частью лечения. Очень странная женщина.

Я снова посмотрела на себя в зеркало. На женщину в тёмном платье. На прямую спину. Поднятый подбородок. На лицо, которое больше не выглядело болезненно бледным. На тёмно-вишнёвые волосы, в которых почти не осталось прежнего серебра. И неожиданно попыталась понять, какой я вижу себя теперь. Сильной? Возможно. Опасное слово. Но теперь оно означало не то же самое, что раньше. Я не стала женщиной, которая ничего не боится, никогда не сомневается и всегда знает правильный ответ. Таких людей я вообще встречала подозрительно мало. Зато стала женщиной, которая может сомневаться и всё равно принимать решение. Бояться — и не отдавать страху право выбирать за себя. Останавливаться — и не считать это поражением. Просить помощи — и не воспринимать просьбу как доказательство собственной слабости. Наверное, это тоже была сила. Просто раньше я её такой не считала.

Я продолжала рассматривать отражение. Красивой? Да. Вот это признать оказалось почему-то сложнее. Не потому, что раньше я считала себя некрасивой. Я знала, как на меня смотрели люди. Знала, что нравилась Гермонду. На приёмах замечали мои волосы, тонкую фигуру, правильные черты лица. Комплименты я получала достаточно часто, чтобы понимать: окружающие считают меня красивой. Но сама красота всегда существовала будто отдельно от меня. Как характеристика, которую подтверждали другие. Красивая дочь. Красивая жена. Красивая женщина. Очень удобные определения. Красивой дочерью можно гордиться. Красивую жену приятно представить обществу. Красивой женщине охотнее прощают слабость, если она остаётся тихой, улыбается вовремя и не занимает слишком много места. Я много лет знала, что другие считают меня красивой. Но почти никогда не спрашивала себя, нравлюсь ли я самой себе. Теперь спросила. И впервые ответ не зависел ни от кого другого. Я не думала, понравится ли новое платье Гермонду. Не пыталась представить, сочтёт ли Тарс тёмный цвет провокацией. Не ждала, одобрит ли Натали. Я просто смотрела на своё отражение. На женщину, которая выбрала этот цвет сама. Этот ворот. Эту ткань. Эту форму. И женщине в зеркале больше не требовалось чужое подтверждение. Она нравилась мне. Этого оказалось достаточно.

— Мама?

Я не сразу услышала.

— Что?

Софи смотрела на отражение.

— Ты улыбаешься.

Я коснулась губ.

— Разве?

— Немного.

Опасно. Улыбка не была светской. Не была предупреждением. Не была способом успокоить ребёнка. Просто появилась.

В дверь постучали. Настоящий стук. После чего дверь не открылась сама. Прогресс в нашей семье распространялся.

— Войдите.

Натали вошла только после разрешения. Она больше не жила в доме постоянно. После первой ночи сняла комнаты в ближайшем городе и приезжала, когда нужно было работать с документами или когда я соглашалась её видеть. Это оказалось удобно для меня. Для неё вероятно нет. Но сейчас удобство моей матери перестало быть главным критерием моих решений. Ещё один прогресс. С детьми Натали общалась осторожно. Не требовала. Не называла себя бабушкой без приглашения. Софи начала называть её бабушкой. Теодор продолжал обращаться: «Госпожа Ноарфламм». Очень официально. Наверное, до появления отдельного договора о статусе бабушки. Афина наблюдала спокойно и без спешки. Виолетта знала о визитах из писем. И задавала значительно больше вопросов, чем я хотела получать на одной странице.

Натали сделала несколько шагов в комнату. Увидела меня и замерла. Взгляд прошёлся по высокому вороту. Тёмной ткани. Линии плеч. По винному оттенку, отражавшемуся на свету возле окна. Что-то изменилось в её лице. Не боль. Память.

— Ты похожа на мою мать.

Я знала о бабушке мало. Имя встречалось в родовых книгах. Несколько раз — в письмах Натали. Ни одного портрета у меня не было.

— Это хорошо или плохо?

Натали подошла ближе.

— Сильно.

Я подняла бровь.

— Это вообще не ответ.

Она посмотрела на меня.

— Хорошо.

— Уже лучше.

Швея и помощница продолжили работу. Только двигались теперь значительно тише. Семейные разговоры в нашем доме всё чаще происходили в присутствии людей, которые потом профессионально делали вид, что ничего не слышали. Я начинала подозревать, что это отдельный навык домашней прислуги. Натали остановилась чуть дальше вытянутой руки.

— Моя мать тоже носила тёмное после пробуждения крыльев.

После пробуждения. Мне понравилось слово. Не после появления. Не после возникновения. Будто крылья всегда были там. Просто однажды проснулись.

— У неё были крылья?

— Да.

— Такие же?

— Меньше.

Не знаю почему, но первая реакция оказалась совершенно детской.

— Насколько?

Натали посмотрела.

— Аннета.

— Мне интересно.

— Значительно меньше.

Я почти почувствовала удовлетворение. Совершенно бессмысленное, но приятное. Хотя бы в одном семейном сравнении мне досталось больше.

— Почему ты никогда не рассказывала?

Мать ответила почти автоматически:

— Ты не спрашивала.

Я посмотрела на неё прямо, без единого слова. За девять дней Натали уже начала понимать этот взгляд.

— И я молчала, — исправилась она. — Это точнее.

Прогресс. Раньше могла бы остановиться на первой фразе. Переложить отсутствие информации на ребёнка, который даже не знал, какие вопросы ему следует задавать.

— Как её звали?

— Аделаида Ноарфламм.

Я представила женщину. Тёмное платье. Чёрные крылья. Аделаида Ноарфламм. Не чудовище из старых детских страхов. Человек. Женщина, которую знала Натали. Имя звучало тяжело. Старинно. Очень подходило женщине с чёрными крыльями.