Нур-Мухаммад сидел неподвижно. Глаза его были открыты, но взгляд ушёл куда-то внутрь, словно он отрезал себя от происходящего. Только пальцы одной руки медленно, ритмично сжимали и разжимали край рубахи.

Хабиб перестал двигаться. Его тело лежало на земле, и надсмотрщики, ударив ещё пару раз, остановились. Один из них наклонился, проверил пульс. Потом выпрямился и что-то сказал Махди.

Махди кивнул. Развернулся и пошёл прочь.

Надсмотрщики подхватили Хабиба под руки и затащили обратно в секцию. Бросили на пол. Заперли решётку.

Саша опустился на колени у решётки, разделявшей его секцию и секцию Хабиба. Просунул руку сквозь прутья. Не дотянулся.

Хабиб лежал на земляном полу. Грудь его тяжело вздымалась. Изо рта текла тонкая струйка крови. Глаза были полузакрыты. Он дышал. Но дыхание было слабым. Болезненным. Таким, будто Хабибу что-то сломали внутри.

— Хабиб, — позвал Саша. — Хабиб…

Старик не отвечал.

Саша сидел у решётки и смотрел на него. Он не мог ничего сделать. Только смотреть.

Время тянулось медленно. Свет за воротами почти угас. Во дворе зажгли факелы. Оранжевый свет заплясал на стенах саклей и высоких стенах забора, на пыльной земле, на неподвижном теле старика.

Самад больше не дрожал — он заснул или сделал вид, что заснул, свернувшись в углу своей секции. Нур-Мухаммад сидел, закрыв глаза, и беззвучно шевелил губами. Молился.

Хабиб открыл глаза. Медленно. Очень медленно. Он нашёл взглядом Сашу.

Губы у старика дрогнули. Он хотел что-то сказать. Саша подался вперёд, почти вжавшись лицом в решётку. Но с губ Хабиба сорвался только слабый, сиплый выдох. Грудь его поднялась в последний раз. И опустилась.

Саша долго сидел неподвижно. Потом медленно убрал руку, которую всё ещё держал между прутьев. Сел, привалившись спиной к стене. Закрыл глаза.

И вспыхнул, резко, зло. Он вскрикнул, изо всех сил ударив кулаком об пол камеры. Схватился за голову, стискивая зубы так, что они заскрипели.

— Этот сукин сын сдохнет, — прошипел Саша, когда немного успокоился. — Клянусь жизнью… Этот сукин сын сдохнет.

Я смотрел на американца. Он смотрел на меня. И в глазах его я видел что-то вроде удивления, смешанного с сомнением. Он вряд ли понял мои слова. Однако совершенно точно понял намерения.

Пальцы его, вцепившиеся в мою штанину, дрожали. Он облизал губы. Но пальцев не разжал.

— You’re crazy, — прошептал он. — You’re fucking crazy…

Я ничего не ответил.

— You would really let them kill us both.

— Давай кричи, — холодным тоном напомнил я.

Он выдохнул. Протяжно, с присвистом. Потом откинулся на камень и закрыл глаза.

— You’re getting me out of here, got it?

— Нет, не заберу.

Я выпрямился. Посмотрел на него сверху вниз. Он лежал, тяжело дыша, но по-прежнему не сводил с меня взгляда. Этот шантажист, может, и понял, что его блеф не сработал. Но до сих пор не верил в это. До сих пор надеялся, что я отступлю.

Он, кажется, что-то почувствовал. Даже открыл рот, когда я нагнулся к нему. Но среагировать не успел. Я коротко, без замаха, ударил его прикладом в висок. Всего лишь один раз. Тело его тут же обмякло. Голова бессильно упала на землю.

Я приложил пальцы к его шее. Пульс был. Слабый, неровный, но был. Я не убил его. Просто вырубил. Если повезёт, очнётся через несколько часов. Если не повезёт — тоже невелика потеря.

Я подобрал с земли пустую банку из-под тушёнки, фляжку, которую он уронил. Всё это убрал в вещмешок. Огляделся. Патрулей по-прежнему не было.

И тогда я просто пошёл дальше.

Тропа уводила меня всё выше. Я шёл быстро, насколько позволял бок. Оман ещё действовал. Я чувствовал, как он работает. И это чувство казалось мне теперь совершенно нормальным. Нормальным было, что звуки казались отчётливее и громче. Что окружающий мир — чётче. Мои собственные движения — быстрее и экономнее. Даже к собственному, ускоренному стуку сердца и тяжёлой голове я привык.

Ненормальным казалось другое — то, как я себя чувствовал, когда отвар мало-помалу начинал отпускать. Когда тело приходило в норму. И тогда это ощущалось как чудовищное, ненормально сильное похмелье.

Я знал, что когда я откажусь от этого снадобья, будет тяжело. Знал и смирился с этим ещё тогда, когда идея об этой траве пришла мне в голову. Я готов был принять любые последствия употребления отвара.

Какими бы они ни были.

Темнело. До перевала оставалось ещё несколько часов ходу, но я понимал: к ночи не успею. Придётся где-то укрыться и ждать рассвета. Идти по горам в темноте, одному, по тропе, которую я знал только по карте, было глупо. Но и ждать слишком долго я не мог. Где-то там, за перевалом, в поместье Махди, сидел мой брат.

Я шёл и думал о нём. О том, что скажу, когда найду. О том, что сделаю с теми, кто его держал. Думал и понимал, что не чувствую ни злости, ни ярости. Только холодную, спокойную решимость. Я приду. Я найду его. Я вытащу его оттуда. И плевать, сколько людей для этого придётся убить.

Темнота сгустилась быстро. Я шёл, пока мог различать тропу. Когда стало совсем темно, нашёл небольшую расщелину между двумя скальными плитами, забрался внутрь и сел, привалившись спиной к холодному камню.

Достал фляжку с оманом. Сделал глоток. Горький отвар обжёг горло. Я закрыл глаза и стал ждать рассвета.

Саша сидел у стены своей клетки и ждал. Черепок, тот самый, которым он подточил когда-то камень, перекрывающий сток, Саша прятал в соломе. Острый, с одного края, он хорошо ложился в ладонь. Саша уже почти забыл о нём, но осколок керамического горшка пригодился ему снова. Мысль о нём посетила Сашу после смерти Хабиба.

Днём, когда надсмотрщики уходили на обход, Саша доставал его и пилил верёвку, которой его приковали к стене. Медленно. По волокну. Чтобы никто не заметил.

Сначала он попытался перерезать ремешок на ноге, но быстро понял, что это слишком сложно, но главное — неудобно и очень заметно.

Впрочем, с верёвкой дело пошло лучше. Теперь она держалась на последних нитках. Саша прятал повреждённый фрагмент верёвки под ногой, чтобы со стороны казалось, будто всё в порядке.

Какое-то время Саша думал, а не рассказать ли остальным о своей задумке. Рассказать ему очень хотелось. Хотелось увидеть в глазах Самада искорки надежды, когда мальчишка услышит о том, что Саша собрался уйти. Саше хотелось быть источником этой надежды.

Но он сдержался. И промолчал.

Сейчас Саша просто сидел и ждал, когда принесут еду. Но прежде порвал верёвку. Пора было действовать.

Сумерки сгустились. Во дворе зажгли факелы. Их свет ложился на землю неровными оранжевыми полосами, оставляя между ними густые пятна тени. Саша смотрел на эти тени и просчитывал каждый шаг.

А вот хозяйский дом — большой, богато украшенный, примыкающий к фрагменту каменных дувалов, продолжавшихся потом деревянным высоким забором вокруг всего поместья, освещался электричеством. Саша слышал далёкий, приглушённый гул генератора где-то во дворе.

Раньше его не включали и запустили только тогда, когда хозяин явился домой.

Саша знал, что электричество — не единственное «благо цивилизации», которым окружил себя Махди. Был здесь и газ. Саша видел однажды, как к Махди приехала грузовая машина, гружённая газовыми баллонами для кухни.

По поводу того, был ли в поместье водопровод, Саша не задумывался. Их всё равно поили водой из местного колодца.

Когда пришло время раздавать еду, надсмотрщик пришёл один. Он нёс миски — жестяные, мятые. Поставил их на стол под навесом. Взял одну. Подошёл к клетке Самада и поставил её на землю у решётки. Потом взял палку, просунул миску в щель под решёткой и пододвинул её ближе к парню.

Саша не шевельнулся. Он сидел у дальней стены, притворяясь прикованным. Надсмотрщик взял следующую миску. Подошёл к Сашиной клетке. Наклонился, чтобы просунуть миску.