— Ну давай, — холодно проговорил я. — Кричи.

Саша сидел у стены своей секции, вытянув ноющую от ремня ногу. Ремень на щиколотке, пусть его и застегнули не туго, все равно натёр кожу почти до крови. Однако Саша уже не обращал на это внимания.

Боль стала частью этого места. Такой же, как запах гнилой соломы, как привкус пыли на языке, как далёкие крики надсмотрщиков, доносившиеся из-за ворот.

Вечерело. Тени от навеса стали длиннее, и двор постепенно погружался в серые сумерки. Самад дремал в соседней секции, свернувшись калачиком на куче тряпья. Нур-Мухаммад сидел, привалившись спиной к решётке, и безучастно смотрел перед собой. Хабиб не спал. Он сидел, выпрямившись, и смотрел в сторону ворот.

Саша уже научился различать настроение старика по едва заметным движениям. По тому, как он держит плечи. Как медленно или быстро перебирает пальцами край своей одежды. Сейчас Хабиб был напряжён. Пальцы его лежали неподвижно на коленях. Спина прямая. Взгляд прикован к воротам.

— Что такое? — тихо спросил Саша.

Хабиб не ответил. Он слушал.

Саша тоже прислушался. Сначала ничего. Потом — голоса. Громкие. Злые. Кто-то кричал на дари, срываясь на визг. Крики доносились не от главных ворот, а с заднего двора. Там, где обычно проходили только надсмотрщики и слуги.

Саша повернул голову и увидел Махди.

Работорговец появился из-за угла сакли. Он шёл быстро, почти бежал. Одежда на нём была грязная — на рукаве тёмное пятно, подол халата забрызган чем-то бурым. Лицо блестело от пота. Он кричал на своего помощника, высокого жилистого моджахеда с перебитым носом. Кричал громко, брызгая слюной, и размахивал руками.

Саша никогда не видел Махди таким. Всегда спокойный. Всегда вальяжный. Всегда с этой его мягкой, почти доброй улыбкой, от которой становилось тошно. Сейчас улыбки не было.

— Что он говорит? — спросил Саша, не отрывая глаз от работорговца.

Хабиб помолчал. Потом заговорил — тихо, почти шёпотом:

— У него что-то пошло не так. Был бой. Он потерял людей. Много людей. Говорит, что еле унёс ноги.

— С кем бой?

Хабиб вслушался. Махди продолжал орать. Помощник стоял, опустив голову, и не отвечал.

— С американцами, — сказал Хабиб.

Саша нахмурился. Потом перевёл взгляд на старика.

— И что будет теперь?

Хабиб долго молчал. Махди тем временем перестал кричать на помощника и теперь метался по двору, как зверь в клетке. Он то хватался за голову, то снова начинал что-то говорить, но уже тише, словно сам себе.

— Он боится, — сказал Хабиб. — Карим-Паша знает, что всё пошло не по плану. Махди нарушил договор. Он обещал одно, а случилось другое. Теперь он ждёт, что Карим-Паша придёт сюда. И он не знает, что будет делать.

Карим-Паша… Саша часто слышал это имя. Надсмотрщики упоминали такого человека. Однако Саша не знал, кто он. Да и, честно говоря, ему было совершенно неинтересно. До этого момента.

— Думаешь… он убьёт его? — спросил Саша.

— Может быть. А может, потребует плату. Такую, что Махди не сможет заплатить. А для торговца это одно и то же.

Саша смотрел на мечущегося работорговца и чувствовал, как внутри поднимается что-то холодное. Злорадство? Нет. Скорее, спокойное удовлетворение. Этот человек продавал людей. Продавал его. И теперь его собственный мир рушился.

— Значит, у них там всё развалилось, — сказал Саша.

— Да, — ответил Хабиб. — И это плохо.

— Почему? Пусть грызутся.

Хабиб медленно повернул голову и посмотрел на Сашу. Глаза у него были тёмные. Усталые. Понимающие.

— Когда такой человек, как Махди, теряет контроль над всем, — сказал он, — он ищет, как его вернуть. А если не находит — ищет на ком сорвать злость, чтобы снова почувствовать себя хозяином.

Саша хотел что-то сказать, но осёкся.

Махди перестал метаться. Он стоял посреди двора, тяжело дыша. Потом медленно, очень медленно повернул голову. И посмотрел прямо на клетки.

Махди увидел их. Они смотрели на него. Все четверо. Старик — слишком спокойный. Русский — слишком внимательный. Двое других — испуганные, но тоже смотрели. Они слышали его крик. Они видели его грязную одежду. Его потное лицо. Его слабость.

Внутри у Махди что-то оборвалось.

Он не мог контролировать то, что произошло на Тишаке. Не мог контролировать Стоуна, который оказался хитрее. Не мог контролировать американцев, которые сначала убили его человека, а потом перебили половину охраны. Не мог контролировать Карим-Пашу, который уже знал о провале и, возможно, уже ехал сюда, чтобы спросить с него за всё, что случилось вчера.

Но здесь, в своем имении, он всё ещё был хозяином.

Эти люди, сидевшие в клетках, должны были бояться его. Должны были опускать глаза, когда он проходит мимо. Должны были молить о пощаде. А они смотрели. И старик смотрел так, будто знал всё, что на душе у Махди. Будто видел Махди насквозь.

Махди решительно направился к клеткам. Несколько надзирателей и его помощник последовали за ним. Остановился он напротив Хабиба.

— Ты, — сказал он тихо. — Ты всегда был слишком умным для раба.

Хабиб не ответил. Он сидел, выпрямившись, и смотрел на Махди в упор. Глаза у него были спокойные. Усталые. В них не было ни страха, ни подобострастия. Только терпение. Бесконечное, как горы, терпение человека, который давно всё понял и давно всё принял.

Это спокойствие задело Махди сильнее любого оскорбления.

— Что ты думаешь? — спросил он, приближая лицо к деревянной решётке. — Что ты думаешь обо мне?

— Всё в руках Аллаха, — ответил Хабиб.

Голос у него был спокойный. Без вызова. Без эмоций. Просто без страха.

Махди почувствовал, как внутри закипает ярость. Он ждал страха. Ждал, что старик начнёт оправдываться, просить прощения. А услышал спокойствие. И это спокойствие показалось ему презрением.

— Ты никто, — проговорил он, и голос у него дрогнул. — Ты всегда был никем. Ты жив только потому, что я позволял тебе жить.

Хабиб молчал.

— Ты думаешь, что ты мудрый? Думаешь, что всё понимаешь? — Махди уже почти кричал. — Ты — раб. Старый, грязный раб, которого никто не купит. Ты стоишь меньше, чем дохлый ишак. И если я захочу, тебя не станет прямо сейчас.

Хабиб чуть наклонил голову. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Как будет угодно Аллаху, — сказал он.

Махди отшатнулся от решётки. Повернулся к надсмотрщикам. Лицо у него было перекошенное от злобы.

— Вытащите его, — сказал он. — И накажите. Так, чтобы остальным было всё понятно.

Саша увидел, как надсмотрщики двинулись к секции Хабиба. Один откинул щеколду. Второй вошёл внутрь, грубо отвязал ремень от стены и рывком поднял старика на ноги. Хабиб не сопротивлялся. Он даже не смотрел на них.

— Не трогайте его! — крикнул Саша и бросился к решётке.

Он вцепился пальцами в деревянные прутья, пытаясь просунуть руку. Но прутья были слишком узкие. Один из надсмотрщиков обернулся и, не глядя, ударил палкой по решётке. Саша отдёрнул руку. Палка ударила снова — на этот раз прицельно, по пальцам. Саша зашипел от боли, но не отступил. Он смотрел, как Хабиба выволакивают во двор и бросают на землю.

Старик упал на бок. Попытался подняться, но надсмотрщик толкнул его ногой. Хабиб снова упал.

Первый удар пришёлся в спину. Сапогом. Хабиб крякнул, но не закричал. Второй удар — палкой по рёбрам. Третий — снова сапогом, теперь в живот.

Саша вцепился в решётку так, что побелели костяшки пальцев. Он видел, как Хабиб сворачивается в клубок, прикрывая голову руками. Видел, как надсмотрщики бьют его методично, без спешки, будто делают свою обычную работу. Один бил палкой. Второй — сапогами. Махди стоял поодаль и смотрел. На лице его больше не было злости. Теперь оно было спокойным. Почти удовлетворённым. Он снова чувствовал себя хозяином.

Саша перевёл взгляд на Самада. Парень отвернулся к стене. Он не плакал — просто зажмурился и вжался в угол, обхватив себя руками. Плечи у него дрожали.