— Может, хватит? — тихо спросил он.

Горохов выдохнул сквозь зубы, развернулся и пошёл прочь. Фокс проводил его взглядом. Он не злился на Битого. Он понимал: тому страшно. Не за себя — за людей. И в чём-то Горохов был прав. Уйти означало совершить воинское преступление. Но оставить Селихова означало совершить преступление товарищеское. И тут каждый решал сам, какое для него тяжелей.

Фокс вернулся на своё место у валуна. Опустился на землю. Почувствовал спиной холод камня. Он устал так, что даже мысли двигались медленно, словно сквозь густую патоку.

Стоун сидел неподалёку. Всё в той же позе — плечи опущены, голова втянута, взгляд в землю. Фокс даже не сразу понял, что американец на него смотрит. Просто вдруг услышал тихий голос:

— Хочешь помочь Селихову?

Фокс замер. Медленно, очень медленно повернул голову. Стоун не изменил позы. Он по-прежнему сидел, ссутулившись, глядя в землю. Со стороны могло показаться, что он вообще не шевелился.

— Молчи, американец, — тихо, почти беззвучно ответил Фокс.

Он огляделся. Громила возился с пулемётом. Крест и Лысый о чём-то негромко переговаривались у носилок. Синица, закончив с автоматом, набивал магазин патронами. Веденин всё ещё сидел у Мальцева. Никто не смотрел в их сторону.

Стоун чуть повернул голову. Теперь Фокс видел его глаза — светлые, цепкие, умные. Они совершенно не вязались с обликом грязного, заросшего оборванца.

— Давно ты догадался? — спросил Стоун, и в голосе его прозвучало не удивление, а скорее любопытство. — Очень интересно.

Фокс промолчал.

— Ты ведь не скажешь им, — продолжил Стоун. — Ты уже мог это сделать. Но не сделал. Значит, у тебя есть причина. Я прав?

— Чего тебе надо? — спросил Фокс, глядя прямо перед собой.

Стоун помолчал. Потом заговорил снова, и голос его стал ещё тише:

— Если мы представим, что один советский солдат хочет помочь своему товарищу, и ещё хочет уговорить своих друзей помочь ему… То один американец знает, как это провернуть.

Фокс обернулся и посмотрел на Стоуна в упор.

— Что?

На губах Стоуна появилась тень улыбки — едва заметная, в уголках рта. Он отвёл взгляд и снова уставился в землю.

Фокс хотел сказать что-то резкое. Потом передумал. Потом снова открыл рот, но слова застряли в горле. Он смотрел на Стоуна и понимал: этот человек знает что-то. Что-то важное. И он только что предложил помочь — не из альтруизма, конечно. Из собственных интересов. Но разве это сейчас имело значение?

Он поднялся. Медленно, чтобы не привлекать внимания. Обошёл валун, за которым только что сидел, и остановился, глядя на тропу, ведущую прочь из ложбины. Туда, где скрылся Селихов. За его спиной сидел Стоун и молча ждал ответа.

Я шёл уже около часа. Оман работал — сердце билось часто и ровно, голова была ясной. Боль в боку никуда не ушла, но отступила на задний план, превратилась в тупой, ноющий фон, к которому я уже привык.

Тропа петляла между скалами, то забирая вверх, то снова спускаясь в низины. Солнце уже начало клониться к западу. До темноты оставалось часа три, и за это время мне нужно было добраться до перевала.

Я обходил стороной открытые участки. Двигался скрытно, от камня к камню, используя каждую складку местности. Духи могли быть где угодно. После того, что случилось на Тишаке и в распадке, весь район наверняка подняли по тревоге.

Тишак я увидел издалека. Он лежал в низине, всё в той же каменной чаше, окружённой серыми скалами. Но теперь он не был пуст. Там копошились люди. Много людей.

Я присел за большим валуном и достал бинокль. Линзы были потёртые, но видимость оставалась хорошей.

На стоянке суетились духи. Десять, может, двенадцать человек. Одни собирали оружие, оставшееся после утреннего боя. Другие грузили на лошадей тела — видимо, своих убитых. Третьи просто стояли на постах, водя стволами по окрестным склонам. Командовал высокий, жилистый моджахед с перебитым носом. Он ходил между группами, что-то выкрикивал, махал рукой.

Мне нужно было пройти мимо. Дорога к базе Махди лежала как раз через этот участок, и обойти его не представлялось возможным — слева отвесная стена, справа осыпь, по которой не пройти быстро и незаметно. Только вперёд, прижимаясь к скалам.

Я убрал бинокль и начал спускаться.

Двигался медленно. Шаг — замер. Ещё шаг — замер. Камни шуршали под сапогами, но ветер, гулявший по склону, заглушал звуки. Духи были заняты делом и не смотрели по сторонам. Я пробирался вдоль самой стены, прячась за крупными обломками скалы, и с каждым метром становилось яснее: я могу проскочить.

Когда я спустился и оказался очень близко к Тишаку, то услышал голоса.

Они доносились с ближнего ко мне края Тишака, где в тени от скалы стояла небольшая группа людей. От основной массы духов их отделяло метров пятьдесят. Я же находился от группы едва ли в шести-семи. Я замер за камнем. Аккуратно выглянул, стараясь остаться незамеченным.

Четверо моджахедов держали под руки человека. Невысокого. Щуплого. Тот упирался, пытался что-то объяснить, но его не слушали. Я узнал его сразу. Это был Латиф. Тот самый дурачок, который просил нас помочь Шер-Аге, а потом вытащил наган у ручья, когда Громила отошёл вперёд по тропе.

Но откуда он тут взялся? Как сумел ускользнуть с заставы? Это было в высшей степени странно.

Однако с ним обходились скорее как со случайным пленным, а не союзником. И это обстоятельство добавляло вопросов.

Его привели к человеку, который стоял особняком от остальных.

А я просто продолжал наблюдать, рассматривая этого человека.

Высокий. Сухой. С военной выправкой. Одет в чистое, хорошо отглаженное полевое обмундирование, подозрительно похожее на советское. Никакого чапана. Никакой чалмы. На ногах — качественные сапоги, на поясе — кобура со Стечкиным и нож в ножнах. Лицо смуглое, восточное, но гладко выбритое. Только аккуратные, ровно подстриженные усы над верхней губой. Угольно-чёрные, как и короткие волосы на непокрытой голове.

Я нахмурился.

Этот человек не выглядел как душманский полевой командир. Он выглядел как советский офицер восточного происхождения, который только что вышел из штабной палатки.

Я прижался к камню и стал смотреть внимательнее.

Высокий подошёл к Латифу. Духи почтительно расступились. Он остановился в двух шагах и некоторое время просто смотрел на пленного. Потом заговорил. Громко, чтобы перекричать очередной неудобный порыв ветра. И по-русски.

— Здравствуй, дорогой мой Латиф. Давно не виделись.

Голос у него был мягкий. Вкрадчивый. Без угрозы. Говорил он грамотно — никакого акцента, никаких ошибок. Так говорят люди, которые либо выросли в русскоязычной среде, либо много лет в ней вращались.

Латиф вздрогнул. Дёрнул головой, будто его ударили.

Потом забубнил что-то неразборчивое. Он говорил тихо, слова его до меня не доносились.

Высокий жестом приказал духам отпустить его. Те без колебаний выполнили приказ. Отошли на несколько шагов. Авторитет у этого человека был, видать, непререкаемый.

— Я знаю, — сказал высокий. — Ты всегда был глупым, но не злым. Расскажи, где Шер-Ага?

— Не вели меня наказать, — тут же, взмолившись, громко выкрикнул Латиф и буквально бухнулся на колени, — не вели наказать меня, почтенный Карим-Паша! Я хотел ему помочь! Хотел его спасти! Клянусь Аллахом хотел! Но не смог!

«Карим-Паша, — подумал я, — значит, это и есть вожак банды, в которой состоит Шер-Ага».

Этот человек выглядел необычно на фоне своих подчиненных. Он выглядел как советский офицер. И держался как советский офицер. Мог ли Карим-Паша быть им в прошлом? Или может, он обучался в СССР, а потом состоял в афганской армии? Даже возможно. Однако узнать что-либо еще я не мог. Не было ни времени, ни подходящих обстоятельств.

Тем не менее, Карим-Паша вежливо попросил Латифа встать с колен. Когда неведомо как оказавшийся здесь афганец поднялся, Карим-Паша увлек его за собой. Вместе они уходили всё дальше. Я видел, как они миновали край Тишака и скрылись за большим навесом сакли.