Мальцев поморщился. И непонятно было, от слов Лысого или от боли в ноге. Нога, к слову, у него снова закровоточила, и Крест, который до этого менял повязку, теперь стоял без движения, сжимая в руках моё оружие.

— Он прав, — сказал я старлею.

Мальцев перевёл взгляд на меня.

— Идея так себе, — продолжал я. — Ты нарываешься на неприятности. Кроме того, никто не обязан выполнять твой приказ, Клин. Не пори горячку. Тем более из-за меня.

— Я не из-за тебя, — ответил он. Голос был слабый, но ровный. — Я приказал вернуть бойцу его оружие, пока мы находимся на чужой вражеской территории. Безоружный боец — обуза для группы. Хватит меня и моей простреленной ноги. А всё остальное — не моё дело.

При последней фразе он посмотрел мне в глаза. И я понял. Формальный предлог. Прикрытие. Он давал мне шанс, но делал это так, чтобы в случае разбирательств виноватым остался только он один.

— Кроме того, — Мальцев опустил глаза, но почти сразу снова поднял. Принялся обводить взглядом остальных бойцов. — Приказ Барса не законный и не обоснованный. И любая комиссия это подтвердит. У него нет никаких оснований отдавать такое приказание. Никаких, кроме его собственных домыслов.

— Основание будет, если он уйдет, — кивнул на меня Синица.

— Это будут уже мои проблемы, — ответил я, мельком глянув на спецназовца.

Синица поджал губы.

— Из-за брата, значит.

— И это тоже мои проблемы.

На щеках Синицы заиграли желваки. Он коротко кивнул. Без слов. Потом отвёл взгляд и тихо выругался.

Лысый хотел ещё что-то добавить, но Крест вдруг качнул головой, опустился на корточки и положил автомат на землю рядом со мной. Сверху легла фляжка. Лысый, помедлив, отстегнул от пояса мою кобуру с ПМ и положил туда же.

— Дело ваше, — пробормотал он, отходя.

Я поднял автомат. Повесил на плечо. Пристегнул кобуру. Взял фляжку. Открутил крышку, сделал глоток. Оман был горький, холодный, и он сразу начал работать — сердце забилось чаще, мир стал резче.

Громила стоял поодаль и смотрел на меня, переводя взгляд с моего лица на Мальцева и обратно. Было видно, что у него в голове что-то не укладывается. Он открыл было рот, но Фокс тронул его за плечо, и Громила промолчал.

Горохов стоял чуть дальше, скрестив руки на груди. Он был мрачен. Смотрел на меня исподлобья и ничего не говорил.

Мальцев полез в нагрудный карман. Достал сложенную карту — свой экземпляр, с пометками, которые он делал ещё перед выходом с заставы. Рука у него дрожала. Он протянул карту мне.

— Возьми. Тебе нужнее.

Я взял. Сунул за пазуху.

— Спасибо.

Громила подошёл первым. Долго ничего не говорил. Потом молча вытянул из кармана разгрузки пару запасных магазинов к АК и протянул мне. Я взял. Тогда он полез в вещмешок, вытащил пачку галет и банку тушёнки.

— Жри потихоньку, Сань. А то загнёшься.

— Уж даже и не знаю, как бы я без твоих харчей до Махди дотянул, — улыбнулся я.

— Иди ты в баню, — буркнул он и отвернулся.

Фокс подошёл следом. Протянул мне компас — маленький, советский, с потёртым стеклом и царапинами на корпусе.

— Север там, — сказал он, и сразу задавил чуть было не возникшую на лице, очень горькую улыбку. — Дальше сам разберёшься.

— Разберусь. Спасибо.

Я убрал компас в карман. Горохов не двигался с места. Стоял теперь, уперев руки в бока, и смотрел куда-то в сторону. Но когда я уже собирался уходить, он вдруг шагнул ко мне, отстегнул от пояса флягу с водой и молча сунул мне в руку. Я взял. Наши взгляды встретились на секунду. Он кивнул — коротко, почти незаметно. Я ответил тем же.

Я обвёл их всех взглядом. Говорить что-то громкое сейчас было глупо. Да и никто этого не ждал. А я и не собирался говорить ничего такого.

— Увидимся, — только и обронил я. А потом просто пошёл к большим камням, росшим у самой тропы. Тропы, что вела отсюда на Тишак.

Фокс сидел на склоне, привалившись спиной к валуну, и смотрел вниз, в ложбину. Солнце уже перевалило за полдень, и тени от камней стали длиннее. Ветра почти не было. Здесь стояла вязкая, неприятная тишина. Такая возникает, когда не были сказаны все слова, которые нужно было бы сказать. Возникает, когда времени сказать эти слова уже не осталось.

Селихов ушёл минут десять назад. Фокс проводил его взглядом до первых скал и потерял из виду. Прапорщик двигался быстро, пригнувшись, и ни разу не обернулся.

Теперь Фокс смотрел на тех, кто остался.

Веденин вернулся с высоты через пару минут после ухода Селихова. Чёрный шёл за ним, неся рацию. Майор, едва ступив в ложбину, обвёл группу взглядом, и Фокс увидел, как у него изменилось лицо. На нём не отразилось ни удивления, ни злости. Просто оно стало на тон жёстче. Селихова среди бойцов не было. И это обстоятельство объясняло майору всё и сразу.

Он подошёл к носилкам Мальцева. Сел рядом на камень. И заговорил — тихо, почти не разжимая зубов. Фокс не слышал слов. Но видел, как Мальцев, бледный и мокрый от пота, смотрит на майора снизу вверх и отвечает. Коротко. Без оправданий.

Веденин говорил долго. Потом замолчал. Мальцев что-то ответил. Майор резко поднялся, шагнул в сторону, но снова сел. Он был в ярости, но ярость эту он держал внутри, и от этого она казалась ещё тяжелее.

Синица сидел у ручья и проверял автомат. Крест и Лысый возились с раненым плечом последнего, и оба молчали. Чёрный занял позицию на склоне и смотрел вдаль. Все делали вид, что ничего не произошло. Но напряжение висело в воздухе, как густой, щиплющий глаза дым от костра.

Громила подсел к Фоксу. Долго ничего не говорил. Потом сплюнул под ноги и тихо, чтобы никто не услышал, начал:

— Не сдюжит он один. Без связи. Без нормальной еды. Да ещё и раненый. Ему, всё ж, через перевал идти, — Громила отвернулся, когда Фокс ничего не ответил. Потом стал ковырять носком кеда в сухой земле. — Наш Селихов, хоть и кремень. Но он всего-то человек.

— Знаю, — ответил Фокс.

— Надо было мне с ним идти, — решил Громила.

— Он бы тебя не взял.

— Знаю, — повторил Громила чужое слово и замолчал.

Они сидели так некоторое время. Потом Громила поднялся и пошёл к своему пулемёту, который лежал на плащ-палатке. Фокс остался один.

Горохов сидел поодаль. Он слышал их разговор и теперь смотрел на Фокса мрачно, исподлобья. Фокс поднялся и подошёл к нему.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

— О чём?

— О Селихове.

Горохов поморщился.

— Даже и не думай, Фокс. Он сам так решил. Сам ушёл. Если мы пойдём следом — нам конец. Трибунал. А я не позволю своим шеи на плахи класть.

— Он тоже свой, — сказал Фокс.

— Он чужой, — отрезал Горохов. — Он всегда был чужим. Пришёл на заставу, всё перекуевдил и всё поломал. Ты забыл, как он тебя гонял? Как меня при всех мордой в грязь ткнул?

— Я помню, — сказал Фокс. — И помню, как он меня вытащил из-под камнепада. Как он тебя защитил от особистов. И как он сейчас Мальцева на себе тащил, хотя мог бросить.

Горохов отвёл глаза.

— Он всегда рисковал ради нас, — не унимался Фокс. — Рисковал службой. Рисковал жизнью. И ему плевать было, что я сам по дурости полез под камни. И что сам ты первый на него кинулся драться, а потому и чуть на губу не загремел. Он…

— Я ему благодарен, — сказал Горохов тихо, но всё же резко. Так, будто хотел заставить Фокса замолчать. Так, будто от слов снайпера ему становилось не по себе. — Но я не поведу своих под трибунал. Если тебе надо — иди. Я тебя держать не буду.

— Я тебя и не спрашиваю, — сказал Фокс. — Я только хочу, чтобы ты подумал. Он бы рискнул ради любого из нас. Ты это знаешь.

Горохов резко встал. Глаза у него сузились, на скулах заходили желваки.

— Ты мне тут не распотякивай! — рявкнул он. — Я сам знаю, кто тут рискнул бы, а кто нет!

Громила, услышав крик, обернулся. Синица поднял голову от автомата. Даже Веденин на секунду отвлёкся от Мальцева.

Фокс не отступил. Стоял и смотрел на Горохова спокойно, без вызова.