— Селихов, — продолжил Стоун, не обращаясь ни к кому конкретно, — он похож на человека, которого можно легко убить?

Громила хмыкнул.

— Нет. Не похож.

— Вот и я так думаю, — пожал Стоун плечами. — Я видел его в деле. Даже, не хочу хвастаться, испытал его кулаки на собственной шкуре. Неужели вы думаете, что какие-то недалекие оборванцы из каменного века смогли бы его убить?

Горохов нахмурился, но ничего не сказал.

— Готов поспорить на что угодно: это он устроил пожар. Да вы и сами это понимаете. Сейчас он уже далеко отсюда. В компании своего ненаглядного братика. А мы сидим здесь и гадаем, жив ли он. Глупо.

— Допустим, — произнёс Фокс. — Тогда где он?

— В лесу. У реки. — Стоун махнул рукой в сторону тёмной полосы, которая виднелась на другом конце долины. — Там вода. Укрытие. Возможность оторваться от погони. Мы можем прочёсывать лес неделю и не найти его. У нас нет ни времени, ни ресурсов. Думаю, он там и без нас прекрасно справляется.

— И что ты предлагаешь? — Горохов смотрел на Стоуна исподлобья.

— Помочь ему иначе. Не ногами — головой.

Стоун сделал паузу. Он знал: сейчас важно, чтобы слова легли ровно, без напора.

— Селихову нужно, чтобы о нём узнали. Чтобы его историю услышали. Сейчас он — дезертир, который бросил группу. Если мы вернёмся к вашим и расскажем, что видели, он станет героем, который спас брата и схватил беглого агента ЦРУ. Вы понимаете разницу? Если мы погибнем здесь, его спишут. Если вернёмся — у него есть шанс.

— Вернёмся? — Горохов поднял голову. — И что мы скажем? «Извините, мы самовольно ушли, но зато привели шпиона»?

— Именно. — Стоун посмотрел ему прямо в глаза. — Я готов дать показания. Подробно рассказать, при каких обстоятельствах ваша бравая группа под предводительством прапорщика Селихова меня схватила. И при каких обстоятельствах сам Селихов пропал без вести, защищая наш отход.

Громила молчал. Его лицо перекосилось — он пытался переварить услышанное, и этот процесс давался ему с трудом. Горохов сплюнул и отвёл взгляд. Его пальцы вцепились в ремень автомата с такой силой, что побелели костяшки. Стоун видел: он всё ещё зол. Но теперь его злость сменила вектор. Он злился не на Стоуна — на саму ситуацию. На то, что пути назад нет.

Фокс просто смотрел на Стоуна. Долго. Очень долго. Стоун чувствовал, как снайпер сканирует его лицо, ища подвох. Стоун выдержал этот взгляд.

— Нас будут судить в любом случае, — мрачно заметил Фокс. — Мы дезертиры.

— Инсценировали побег пленного за пять минут до эвакуации, — угрюмо заговорил Горохов, — и в суматохе скрылись из-под самого брюха птички.

— Я уверен, вы сможете договориться, — улыбнулся Стоун. — На вашей стороне весомый аргумент — я!

— Договориться, — горько хмыкнул Горохов. — Это тебе не капстрана, чтоб торговаться.

Теперь Стоун нахмурился. Убрал с глаз упрямо лезущую туда челку.

— А у вас есть идеи получше? Шейхами, что ли, станем? Заведем себе по небольшому гаремчику и поселимся где-нибудь рядом с этой чудесной речкой? Не-не… Мне местные девочки ну совсем не нравятся. Да они даже бикини не носят! И уж точно не бреют ног!

Стоун замолчал и обвел всех троих взглядом. Громила сидел и натужно соображал. Горохов зло хмурился. И только Фокс смотрел куда-то в сторону зеленоватой полоски леса у реки.

— Лес, говоришь, — сказал он задумчиво.

— Не… — покачал головой Стоун. — Не-не-не-не-не. Это плохая идея, парень. Очень плохая.

— Ну лес, так лес, — проговорил Фокс и поднялся.

Лес кончился внезапно — просто деревья расступились, и впереди, в темноте, угадались первые каменные осыпи. Начиналось предгорье.

Я тащил Сашу на салазках, которые соорудил из крыши шалаша: две длинные палки от остова, ветки, уложенные параллельно движению, и связки из молодой коры. Брат лежал на этом сооружении, укрытый всем, что у нас было.

Дышал он всё так же тяжело и хрипло. Время от времени стонал и звал меня по имени. Я отзывался коротко: «Я здесь. Спи». Иногда он затихал, и тогда я заставлял Надира остановиться, хоть он и настаивал продолжать движение. А я садился рядом с братом и опускался, чтобы послушать его дыхание.

Так мы и двигались.

Надир шёл впереди. Двигался без фонаря, без лучины. Просто шагал по камням, будто видел в темноте. Я старался не отставать, цепляясь ногами за каждый выступ, за каждую трещину в скальной породе.

Глаза мало-помалу привыкли к темноте, но легче от этого не становилось. Я различал силуэт Надира, различал крупные валуны под ногами, но мелкие камни, осыпи, выбоины — всё это пряталось в тенях.

Волкособы держались рядом. Ак-Тар чаще шёл справа, появляясь из темноты, как призрак. Его более светлая, чем у брата, шерсть мелькала в свете звезд, когда он взбирался на какой-нибудь валун, обнюхивал воздух и снова исчезал.

Кара-Тар, что был темнее, жался ближе к хозяину. Иногда он убегал вперёд, и я слышал, как его когти цокают по камням. Через минуту он возвращался. Один раз обошёл меня по дуге, замер метрах в пяти и долго смотрел, прежде чем двинуться дальше.

Надир за всё время почти не оборачивался. Глядел на меня, лишь когда я говорил остановиться. Шагал он в одном темпе, не ускоряясь и не замедляясь. Я смотрел на его спину и думал, что человек этот либо привык к ночным переходам, либо знает тропу настолько хорошо, что чувствовал и знал каждый камень здесь, каждую ямку и кочку.

В какой-то момент действие отвара мало-помалу начало сходить на нет. Идти стало тяжеловато. Бок горел. Руки дрожали от усталости. Перед глазами всё немного плыло, и я понял: если не сделать глоток омана сейчас, упаду раньше, чем мы дойдём. Я остановился. Салазки ткнулись в камень. Саша застонал, но не проснулся.

Я достал фляжку. Омана на донышке оставалось на пару глотков. Открутил крышку и сделал один — горький, обжигающий глоток. Уже через минуту сердце забилось чаще. Мир вокруг стал резче, звуки — отчётливее. Я слышал, как ветер гуляет в скалах, как дышит Саша, как цокают когти Кара-Тара где-то впереди.

Надир остановился. Повернулся ко мне. В темноте я не видел его лица, только силуэт.

— Помочь? — спросил он.

Я промолчал. Сделал шаг в сторону, освобождая вторую палку салазок. Надир подошёл. Взялся. Я кивнул, хотя он вряд ли это разглядел, и мы пошли дальше.

Мы упрямо шли дальше — двое мужчин, волокущих раненого по каменистой тропе. Я справа, он слева. Салазки поскрипывали, время от времени оставляя на тропе выбившиеся из общей связки ветки. Волки то появлялись, то исчезали. Месяц поднялся выше, и стало чуть светлее, но тени от валунов сделались гуще. Я один раз споткнулся о какую-то рытвину. Дёрнулся вперёд, но устоял. Салазки накренились. Саша всхлипнул во сне, забормотал что-то неразборчивое. Я поправил ремень автомата на плече и пошёл дальше.

Надир не сказал ни слова. Он вообще говорил мало. И меня это вполне устраивало.

Через некоторое время тропа сузилась. Теперь мы шли вдоль скальной стены. Слева — камни, справа — обрыв. Внизу что-то шумело — то ли река, то ли ветер. Пришлось перестроиться. Одному тащить спереди — другому помогать сзади, чтобы салазки не сорвались вниз.

Сначала Надир хотел пойти сзади, но я настоял, чтобы он оставался на ведущего. Надир не стал спорить.

Я прижался к скале плечом. Надир шагал так же ровно, будто тропа была шире втрое.

— Скоро, — бросил он через плечо.

Я не ответил. Просто продолжил переставлять ноги.

Саша на салазках вдруг открыл глаза. Закашлялся — сухо, болезненно. Попытался приподняться, но я остановил его, не сбавляя шага:

— Лежи. Ещё немного.

— Пить… — прохрипел он.

— Потерпи. Скоро придём.

Он не ответил. То ли уснул, то ли просто закрыл глаза. Я слышал его дыхание — всё такое же тяжёлое. Но он был жив. Пока хватало и этого.

Мы добрались, когда луна уже стояла высоко.