Большая часть местного населения до сих пор жили, по сути, племенами. Одно племя могло объявить войну шурави. А соседнее, в то же самое время, предпочитало сохранять нейтралитет. Или и вовсе было настроено дружески по отношению к советским войскам.

— Ты не ответил на вопрос, — напомнил я.

Он повернулся ко мне. Глаза вдруг заблестели, но он заставил их остаться холодными.

— Ты убил Махди. Ты сжёг его логово. Если бы я сдал тебя Карим-Паше, он бы меня озолотил. Это правда.

Он помолчал.

— Но если бы я хотел золота, я бы не жил в пещере.

Теперь пришёл мой черёд долго всматриваться в его глаза. Он выдержал взгляд.

Я понимал: сейчас, пока я спал, он мог сделать что угодно. Мог привести тех всадников прямо в хижину. Мог связать меня и сдать им. Мог убить и предъявить мой труп как доказательство своей лояльности. Он не сделал ничего из этого. Он торговался с ними, пока я спал в десяти шагах, и даже волков оставил внутри, чтобы те не выдали меня лаем.

Либо у него был расчёт, в котором я нужен живым. Либо он действительно не желал мне зла.

— Мы уйдём сегодня, — сказал я.

— Твой брат не готов идти, — возразил он.

— Это моя проблема.

— Ты сам едва стоишь на ногах, — Надир покачал головой. — Может, ты и сможешь позаботиться о себе, но о вас обоих — нет.

— И об этом судить не тебе.

Он поднялся.

— Ты до сих пор не доверяешь мне?

— Я не стану рисковать, — покачал я головой.

Надир поджал широкие, обветренные губы. Опустил взгляд.

— Разреши хотя бы помочь ему. Я приготовлю лекарство. Оно снимет жар и поможет очистить лёгкие. Ты увидишь, как это делается. Я научу тебя. Потом, если захочешь, уйдёшь.

Он говорил спокойно. Но я заметил, как он смотрит на меня. В его глазах было что-то, чего я не ожидал.

Он не хотел, чтобы я уходил. Прямо он этого не говорил. Но по тому, как он чуть медленнее, чем нужно, разогнул спину, по тому, как задержал взгляд на Саше, я видел: он ждал другого ответа.

Нет, я не чувствовал от Надира угрозы. Уже не чувствовал. Однако его отношения с людьми Карима-Паши могли обернуться бедой.

Нужно было решать. И я принял решение.

— Хорошо, — сказал я. — Готовь лекарство. Но мы уйдём, как только Саша сможет нормально дышать.

Он кивнул. Повернулся к очагу. Достал котелок. Волки улеглись на свои места.

Я отложил пистолет и посмотрел на Сашу. Брат спал, но дыхание его оставалось тяжёлым. Я знал, что Надир прав: тащить его сейчас через горы — значит рисковать, что воспаление усилится и он просто не дотянет. Но оставаться здесь, в хижине человека, который торгует с людьми Карим-Паши, означало рисковать каждую минуту. Всадники могли вернуться. С ними могли приехать другие — те, кто не ограничится обменом мешочков.

Я тёр виски и понимал: уйду — Саша скорее всего не дотянет. Останусь — и будет хоть какой-то шанс.

Надир сильнее развёл огонь в очаге. Пламя весело заплясало, освещая хижину. Он повесил котелок с водой на железный крюк над огнём и принялся доставать травы из берестяных коробок и глиняных горшков, что стояли в нишах.

Я сидел на топчане и наблюдал. Пистолет лежал рядом, под попоной.

— Корень солодки, — объяснил он, показывая мне сухие желтоватые корешки. — Отхаркивающее. Тимьян — для лёгких. Мята — смягчает. Ещё немного макового отвара — чтобы спал и не кашлял.

Он толок травы в ступке. Движения у него были точные, уверенные — так работают люди, которые делали это тысячу раз. Надир отмерял ингредиенты на глаз, бросал щепотки в кипящую воду. Запах пошёл горьковатый, но приятный.

Саша на соседнем топчане закашлялся во сне. Я повернул голову. Брат лежал на боку, подтянув колени к животу. Я поправил на нём одеяло и снова сел.

Волки лежали у очага. Ак-Тар дремал, положив морду на лапы. Кара-Тар бодрствовал. Смотрел на меня, но без вчерашней настороженности. Просто следил.

Надир помешивал отвар. Пар поднимался к отверстию в потолке, и я чувствовал запах трав. Тепло от очага разливалось по прохладной, пропитанной рассветной зябкостью хижине.

— Ещё немного, — сказал Надир. — Пусть настоится.

Он вытер руки о полу чапана и вышел наружу. Дверь притворил неплотно. Я слышал, как его шаги удаляются. Кажется, к роднику — он говорил, что нужна свежая вода.

Я сидел и смотрел на огонь.

Шум борьбы раздался снаружи внезапно. Глухой удар. Крик Надира — короткий, оборванный.

Я вскочил. Волки рванулись к двери оба, синхронно. Кара-Тар ударил лапой в дверь, и та распахнулась. Я схватил автомат, оставленный у топчана, и бросился следом. Босые ноги обожгло холодным камнем порога.

Утренний свет ударил в глаза.

Надир лежал на земле, недалеко от входа. А над ним стоял вооружённый человек.

Надир лежал на земле у входа. Над ним стоял солдат в советской полевой форме — широкоплечий, с закатанными рукавами. В руках он держал РПК. Он как раз замахивался прикладом, чтобы снова ударить афганца.

Я увидел, как справа из-за валуна вылетел второй солдат. Кара-Тар прыгнул на него прежде, чем тот успел вскинуть автомат. Зверь метил в горло, но солдат выставил оружие перед собой, и волкособ вгрызся в цевьё. Клыки его заскрежетали по дереву и металлу.

Солдат пошатнулся, упёрся ногами в землю, но устоял. Кара-Тар трепал автомат, рычал, брызгал слюной. Солдат матерился по-русски, пытаясь сбросить зверя, но тот висел мёртвой хваткой.

Третий солдат вскинул автомат. Я увидел вспышки — короткая очередь, услышал хлопки. Пули взвизгнули о камни перед Ак-Таром. Светлый зверь даже не замедлился. Словно почувствовав опасность, он завернул, когда пули взбили землю перед его носом, и умчался к скалам и исчез между обломками прежде, чем стрелок успел дать вторую очередь.

На всё, что только что произошло, ушло не больше четырёх ударов сердца. Всех троих я узнал позже, чем среагировал.

Тот, что стоял над Надиром, — Громила. Широкая спина, мощные плечи, приклад занесён для нового удара. Тот, что боролся с Кара-Таром, — Фокс. Худощавый, быстрый, он и сейчас не паниковал, а пытался удержать автомат, понимая, что если выпустит — зверь доберётся до горла. Третий, что стрелял по Ак-Тару, — Горохов. Я узнал его по тому, как он двигался, как вскидывал автомат — дёргано, зло.

— Отставить! — рявкнул я.

Громила замер. Приклад завис в воздухе. Он обернулся — медленно, будто не веря ушам. Лицо у него было красное, потное. Глаза выпучены. Он смотрел на меня и, кажется, всё ещё не понимал, что видит.

Горохов опустил автомат. Руки у него дрожали. Он переводил взгляд с меня на скалы, где скрылся Ак-Тар, потом на Фокса, чей автомат всё ещё пытался вырвать из рук волкособа. Губы Горохова зашевелились — он что-то шептал, но слов я разобрать не мог. Но судя по тому, как старший сержант кривился, он ругался матом себе под нос.

Надир приподнялся на локте. Из разбитой губы у него текла кровь. По подбородку, на шею. Но он даже не удостоил Громилу взглядом. Всё потому, что Надир смотрел на Кара-Тара.

— Кара-Тар! Оставь! — крикнул он волку.

Голос сорвался на высокой ноте. Зверь услышал. Челюсти разжались. Фокс с силой выдернул автомат, пошатнулся, но тут же наставил его на волка. Кара-Тар перестал рычать, но остался стоять перед Фоксом, готовый атаковать в любую секунду. Шерсть у него на загривке по-прежнему стояла дыбом. Клыки были обнажены. Он не нападал. Ждал.

Я заметил движение слева. Ак-Тар выглянул из-за камней метрах в десяти от Горохова. Припал к земле, прижал уши. Мышцы волка были предельно напряжены — он готовился к прыжку. Горохов заметил его. Замер.

Надир вскинул руку. Крикнул что-то резкое на дари. Ак-Тар не шевельнулся. Надир повторил приказ, на этот раз жёстче. Светлый зверь медленно, нехотя попятился и скрылся за скалой. Горохов напряжённо выдохнул и сплюнул себе под сапоги.

На несколько секунд всё замерло.

Громила опустил пулемёт. Посмотрел на меня, на Надира, на Фокса. Лицо у него сделалось совершенно растерянным. Глаза превратились в буковки «О» от удивления. Он открыл рот, но не сказал ни слова. Просто выдохнул. Пот катился у него по вискам. Кадык дёрнулся.