Я обернулся. И увидел именно того, кого и ожидал. Метрах в тридцати, за нашими спинами, у большого дерева стоял Надир с винтовкой Мосина на плечах.

Когда Хехад очнулся, он нашел себя лежащим на конском крупе. Конь уже спустился с холма и медленно переставлял ноги, брел по лесу. Каждый шаг отдавался в плече и спине Хехада жуткой болью.

Моджахед попытался подняться и застонал. Левая лопатка болела так, будто ее резали ножом.

Он с трудом выпрямился в седле. Понял, что не чувствует левой руки, и принялся сыпать проклятия себе под нос.

Спустя несколько мгновений, когда сознание, что он потерял от боли, окончательно возвратилось и голова стала более-менее ясной, он обернулся.

Они наткнулись на спецназ. Хехад в этом не сомневался. Слишком уж слаженно работали эти шурави. Слишком уж метко стреляли. И смогли сохранить хладнокровие даже перед лицом конной атаки.

А вел их тот самый мальчишка, которого Латиф назвал Дагдаром. Хехад успел заметить рану на его лице, когда он и его люди подобрались близко к русским. Успел услышать его холодный, лишенный всякого страха голос, которым этот молодой мужчина отдавал приказы.

Хехад не верил в легенды.

Но в тот момент, когда увидел этого «Дагдара», что-то странное шевельнулось в его душе. И это был не страх. Нет. Страх до сих пор преследовал его. Преследовал начиная с того самого момента, как его люди принялись умирать от советских пуль. Это чувство было другим. Необъяснимым.

— Дагдар… — прошептал Хехад, сам не зная зачем. А потом, поморщившись от боли, пришпорил коня.

Нужно было доложить обо всем Кариму-Паше.

— Артерия, вроде, не задета, — проговорил Надир, поднимаясь от Горохова.

Горохов застонал, выругался матом, когда Фокс сильней затянул ему на ноге повязку перевязочного пакета.

Штанину распороли, и на крохотную, но сквозную и постоянно кровоточащую рану наложили ватную подушку.

— А вот сломана ли кость… — задумчиво проговорил Надир, — этого я пока сказать не могу.

— Один хрен идти он не сможет, — пробурчал Громила, стоя над Гороховым, скрестив руки на груди. — Ты куда полез, Дима? На кой-черт высунулся?

— Иди ты к чертовой матери, — огрызнулся на него Горохов.

Я, проверив, все ли хорошо с Сашей, приблизился к ним, под дерево, о которое опирался спиной Горохов.

— Ему нужна помощь, — негромко сказал мне Надир, наблюдая за тем, как перевязывают Горохова. — Антисептики, припарки. Иначе рана загноится и он умрет. У меня в хижине есть…

— Об этом мы поговорим позже, Надир, — прервал я его, глядя на тела лошадей и духов, что лежали ниже по склону, между деревьев. — И о том, что ты следил за нами, тоже.

Надир не ответил. Только отвернулся, а потом снова приблизился к Горохову и опустился рядом с ним на корточки, чтобы помочь Фоксу.

Я поджал губы, не сводя взгляда с тел. С волков, что рыскали между трупами и что-то вынюхивали.

— Стоун, — позвал я, поправляя ремень автомата на плече. — Со мной пойдешь.

Американец, сидевший рядом с Сашей, поднял на меня взгляд.

— Что?

— Нужно проверить, погиб ли тот, последний душман, — сказал я. — И разобраться с ранеными по дороге.

— Будешь добивать? — нахмурился Громила.

— Придется, — сказал я холодно. — Если кто из них уцелеет, то непременно доложит о нас главарю.

— Думаешь, это люди Карима-Паши? — поднялся Стоун.

— Его или нет, — я обернулся. — Все равно придется перестраховаться.

— Может, — Громила встал. — Может, я пойду с тобой? А?

— Нет, — отрезал я. — Только Стоун.

Громила переглянулся с вытирающим о себя кровавые руки Фоксом. Потом опустился к Горохову и что-то у него спросил.

— Да уж… — мрачно буркнул Стоун и направился ко мне.

Вместе мы принялись спускаться с холма, обходя трупы лошадей и вглядываясь в лица душманов.

— Жалеешь ты своих парней. Жалеешь, — пробурчал Стоун. — Не хочешь, чтобы они раненых добивали? Чтоб морали об это дело руки?

Я ему не ответил.

— Ну да… Ну да… А старину Стоуна тебе не жалко… — как-то притворно вздохнул американец.

Вместе мы пересекли поле боя. Никого не пришлось добивать. Волкособы Надира и сами неплохо справились с этой задачей.

Когда мы добрались до холма с дубом, за которым исчез последний душман, я замер. Прислушался.

— Что, Селихов? — нахмурился Стоун.

— Тихо.

Я глянул на заросли метрах в пятнадцати от нас. Они зашуршали, как если бы там пробирался какой-то зверь.

— Еноты, наверное, лазят, — бросил Стоун, пожав плечами.

Не говоря ни слова, я стянул автомат с плеча.

— Jesus… — закатил глаза Стоун и принялся доставать пистолет из-за кушака.

Я медленно направился к кустам. Шаг, еще шаг. Потом вскинул на ходу автомат. Кто бы ни шуровал там, это был явно не енот.

Стоун медленно шел следом, чуть позади.

— Эй! — крикнул я. — Выходи. Иначе стреляю!

Шуршание в кустах почти сразу затихло.

— Считаю до трех: Раз! Два…

В зарослях снова зашуршало, и мне показалось, что я даже услышал чей-то нервный голос.

— Три!

— Wait! Don’t shoot! — внезапно раздалось из зарослей. — Please, don’t shoot!

Я замер, не опуская автомата.

Кусты впереди зашуршали сильнее. Ветки раздвинулись.

Первым вышел снайпер. Я узнал его по темным волосам. Винтовку он, видимо, потерял во время бегства и теперь был безоружен. Руки американец держал над головой, и я заметил, что пальцы у него чуть подрагивают. Лицо у него было какое-то осунувшееся, с впалыми щеками. Кожа казалась тонкой и будто бы хрупкой. Вот только смотрел он не на меня, а на Стоуна. Во взгляде мутноватых глаз поблескивала тревога.

Следом выбрался второй — тот самый солдат с разбитым лицом. Опухоль на скуле стала ещё больше, запёкшаяся кровь чернела на щеке. Он тоже поднял руки. Дышал солдат часто, ртом. Видимо — нос сломан, пусть внешне этого и не заметно. И тем не менее, видно было, что каждое движение даётся этому американцу с трудом. Он облизал губы и что-то сказал снайперу. Тот не ответил.

— We surrender. Please. We’re done. Just… don’t shoot, — проговорил солдат с разбитым лицом. Голос у него был хриплый, и он жевал слова так, будто ему был велик его собственный язык.

Стоун стоял чуть позади меня, с пистолетом в опущенной руке. Он смотрел на своих знакомцев, с которыми провел больше недели, и молчал.

— Сдаются? — спросил я, уловив знакомые слова.

— Сдаются, — с какой-то ленцой в голосе ответил Стоун. — Просят не стрелять. Говорят, всё кончено.

— Спроси, где их оружие.

Стоун перевёл. Солдат с разбитым лицом заговорил быстро и сбивчиво, словно бы торопясь ответить мне:

— We dropped it. Back there. We ran. We… just ran.

— Говорит, бросили, когда бежали. Там, — Стоун махнул пистолетом куда-то в сторону зарослей.

Снайпер всё это время молчал. Он посмотрел на меня, потом на Стоуна. Потом просто опустил глаза и уставился в землю.

— We’ll do anything, — снова заговорил солдат с разбитым лицом. — Just don’t kill us.

— Они сделают всё, что скажешь, — перевёл Стоун равнодушно. — Лишь бы не убивали.

Я нахмурился, держа солдата с разбитым лицом на прицеле.

— Где ваш командир?

Солдат с разбитым лицом вздрогнул. Переглянулся со снайпером. Тот едва заметно покачал головой — то ли отвечая на мой вопрос, то ли советуя товарищу молчать. Но тот всё равно ответил:

— Dead. He’s dead. Shot. We saw him fall.

Стоун перевёл, что он мертв. Душманы убили, когда бежал. Я смотрел на солдата с разбитым лицом. Он не выдержал моего взгляда и опустил глаза.

— Мертв, значит, — задумчиво сказал я.

— He fell. He didn’t get up. There was blood… — заторопился солдат с разбитым лицом. Потом осекся и повторил: — He’s dead.

Стоун вдруг шагнул вперёд. Я услышал, как он взвёл курок. Когда Стоун наставил пистолет на снайпера, солдат с разбитым лицом вскинул руки ещё выше и что-то залепетал. Снайпер же только закрыл глаза.