Он повернулся ко мне.

— Ташкентское училище. Там я выучил русский. Там научился тому, что знаю теперь.

Я кивнул. Теперь многое вставало на свои места. Его речь без акцента, его выправка, его манера двигаться. Он был не просто горцем — он был офицером.

— Я служил, — продолжил он. — Приезжал домой раз в год. Мать старела. Отец держался. Младший брат женился, у него родился сын. А потом — апрель семьдесят восьмого. Переворот. Дауд убит. Я был в Кабуле в тот день. Видел, как всё рушится. Через месяц ушёл из армии. Понял, что прежней страны больше нет.

Он замолчал. Посмотрел на руины. Потом добавил — тише, чем говорил до этого:

— И вернулся сюда.

Я перевёл взгляд на руины. На остатки печи. На загоны, где давно не было скота. На фиолетовые цветы, которые покрывали всё это место, словно могильный саван.

— Кто это сделал? — спросил я.

Надир не ответил сразу. Потом покачал головой.

— Местные. Кто-то из местных напал… и вырезал весь посёлок. Мы жили небогато, брать у нас было нечего. Ни золота, ни оружия, ни скота в больших количествах. Зачем напали — не знаю.

Он говорил всё тем же спокойным голосом. Но я слышал в нём что-то, чего не было раньше. Какую-то странную хрипотцу. И всё же Надир не давал голосу дрожать. Будто уже выкричал всё, что можно было выкрикнуть. И выплакал всё, что можно было выплакать.

И всё же хрипотца оставалась. И говорила о том, что это поселение, эта тонущая в цветах могила, огромной раной осталась у него на душе.

Ровно так же, как смерть Саши в моей прошлой жизни, оставила рану и в моей.

И всё же в какой-то миг мне показалось, что есть здесь какая-то недосказанность.

Человек, который годами живёт в этих горах, который знает каждую тропу и каждое племя, который торгует с людьми Карим-Паши, — и он до сих пор не знает, кто вырезал его семью? Это было возможно. Но маловероятно.

Могло ли быть так, что Надир поделился со мной своим горем, но по какой-то причине рассказывал не всё? Это казалось несколько странным, но объяснимым.

И потому вопросов я задавать не стал.

— Ладно, — Надир прочистил горло. — Идём дальше.

Мы подошли к месту, которое несомненно являлось кладбищем. Десятка полтора могильных камней — грубых, неотёсанных, поставленных явно в спешке. Кое-где на них были выцарапаны имена — я разглядел арабскую вязь, полустёртую ветрами. Земля между камнями заросла густыми, сочными цветами. Здесь они были крупнее, чем на руинах. Фиолетовые головки покачивались на ветру.

Надир опустился на корточки и начал собирать траву. Движения у него были точные, привычные. Он аккуратно срезал стебли ножом, складывал их в холщовый мешок. Я стоял над ним и смотрел.

Работа была простая. Никаких зарослей, через которые нужно продираться. Никаких крутых склонов, где нужна подстраховка. Травы было много, и собирать её можно было в одиночку. За полчаса. Вдвоём — и того быстрее.

Я перевёл взгляд на могильные камни. На имена, выцарапанные на них. На руины внизу. На Надира, который аккуратно складывал стебли и не смотрел на меня.

— Зачем ты потащил меня сюда?

Он замер. Рука с ножом зависла над очередным растением. Потом он медленно выпрямился и повернулся ко мне. Лицо у него было всё такое же каменное. Но в глазах что-то изменилось. Словно он ждал этого вопроса.

— Травы кончились, — сказал он.

— С такой работой ты справился бы и сам.

Он молчал. Я смотрел на него. Лёгкий ветер шевелил арафатку, которой Надир обмотал шею. На его пальцы, всё ещё сжимавшие нож.

— Ты привёл меня сюда не за травами, — сказал я. — Ты привёл меня, чтобы я всё это увидел. Ведь так?

Надир, казалось, хотел что-то мне сказать. Выглядел так, будто собирался в чём-то признаться. Но вместо этого он просто выдохнул. Опустил нож в мешок. Посмотрел на руины, на кладбище, на горы вдалеке. Потом снова на меня.

— Твой брат не выздоравливает, — сказал он.

Я молчал, понимая, что это совсем не то, что он хотел сказать в первые мгновения после моего вопроса.

— Он должен был уже начать отхаркивать дрянь, что скопилась в лёгких, — продолжил Надир. — Но этого нет. Травы, которые я ему даю, сбивают жар. Смягчают кашель. Но не лечат. В лёгких что-то засело. Засело глубоко. Если ничего не предпринять, воспаление будет только нарастать.

Он говорил спокойно, но в голосе была тревога. Тревога стояла и в глазах, которые Надир почему-то принялся прятать от меня. И это была настоящая тревога человека, который понимает, о чём говорит.

— Я тебя услышал, — проговорил я, нахмурившись. — Если продолжать делать ингаляции, он сможет пережить переход? Нужно, чтобы он дотянул до заставы.

— Есть способ, — поторопился он ответить, подняв голову. — Другой. Сложный. Опасный. Но он может сработать.

— Что за способ? — Я сдержался от того, чтобы нахмуриться.

Надир помедлил. Потом поднялся на ноги и заговорил — осторожно, будто взвешивая каждое слово:

— Есть человек. Он знает то, чего не знаю я. Он живёт в дальнем кишлаке, на востоке. Дойти до него можно, но путь трудный. И не близкий. Придётся пройти через земли, где нас не ждут, — Надир вдруг осёкся. Поджал губы. — И ещё…

Он снова замолчал, будто не решался договорить.

— Что «ещё»? — спросил я.

Он поднял глаза.

— Возможно, драться.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Ветер гнал пыль между могильных камней. Где-то далеко, за скалами, залаял Кара-Тар. Ак-Тар отозвался низким рыком.

— Что за человек? — спросил я.

— Лекарь. Он стар и знает больше, чем кто-либо в этих горах. Он жил ещё при старом короле. Лечил людей моего племени. Если кто и может помочь твоему брату — это он.

— Почему ты не сказал этого раньше?

Надир отвёл взгляд.

— Потому что путь к нему опасен. Потому что я глупо полагал, что моих знаний достанет, чтобы помочь… — Надир вздохнул. — И потому что я до сих пор не знал, можно ли тебе доверять.

— А теперь знаешь?

— Теперь — да.

Я посмотрел на кладбище. На фиолетовые цветы, растущие из земли, под которой лежали его родные. На руины внизу. На этого человека, который потерял всё, что у него было, и теперь предлагал рискнуть жизнью ради моего брата. Своей тоже.

И всё же… Что-то тут не складывалось. Сложно было сказать, почему этот человек настолько самоотвержен, что готов рискнуть ради человека, которого знает едва ли двое суток.

Может, это вина за прошлые ошибки толкает его на такие действия? Или всё же… у Надира есть какие-то иные, личные мотивы?

— Расскажи подробней, — сказал я. — Далеко ли идти к этому лекарю?

— Три дня. Может, чуть больше. Дорога горная, трудная, — сказал Надир.

— Три дня туда. Три обратно. Почти неделя, — задумался я.

Он кивнул. Несколько мгновений я молчал. Прикидывал в уме.

— А что за кишлак? В какую сторону идти? — наконец спросил я.

Надир отвёл взгляд. Так, будто сомневался, стоит ли отвечать на этот вопрос. Мне даже стало казаться, что он вот-вот уйдет от темы, но афганец все же ответил:

— В сторону Дашти-Арча. Кишлак маленький. От Дашти-Арча до него примерно полдня пути пешком.

— Значит, если идти низиной, вдоль реки, можно управиться туда и обратно за два дня пути, — рассудил я.

— Нет, — поторопился возразить Надир. — Так идти слишком опасно. Там сейчас много людей Карима-Паши. Кроме того, есть и другие племена. У них посты вдоль реки. Заставы. Патрули. И Шурави они не любят.

— Но если пройти аккуратно, шанс есть. Так?

Надир поджал губы. Он явно не хотел продолжать этот разговор.

— Нет. Большой риск, — сказал он наконец, — Я не могу вести тебя этим путём.

— Шесть дней горной дороги, — покачал я головой. — это слишком долго. У меня нет столько времени.

— У тебя нет другого выбора. Твой брат плох. Моих трав хватит, чтобы поддержать его какое-то время. Он…

— Шесть дней? — Я нахмурился. — Не ты ли минуту назад говорил о том, что воспаление у Саши будет только сильней развиваться?