— Идти рекой — это верная смерть! — в голосе Надира впервые за все время нашего знакомства прорезалось раздражение. — Я же сказал: слишком много глаз, слишком много стволов! Может случиться так, что это твоему брату придется хоронить тебя! Этого хочешь?

Я смотрел на него. Он выдержал мой взгляд. Лишь едва заметно поджал губы.

Было у меня стойкое ощущение, что Надир что-то недоговаривал. Что у него были свои причины тащить меня через горы.

Но сейчас это не имело значения. Три дня по горам в одну сторону — это шесть дней туда и обратно. Почти неделя. За это время Саша мог умереть. За это время группа окончательно превратится в дезертиров. За это время люди Карим-Паши могли найти хижину и перебить всех, кто в ней останется.

Слишком безрассудным казалось это решение. Равно, как и идти к лекарю одним, без Надира.

— Я не пойду, — сказал я.

Надир замер. На миг даже округлил глаза.

— Что?

— Слишком долго. Шесть дней — это слишком много.

— Твой брат…

— Мой брат не протянет шесть дней в хижине без лечения. Ты сам сказал: ему нужно другое лекарство. Если я уйду на неделю, то могу больше не застать его живым.

— Травы, что я даю, поддержат его, — качнул головой Надир.

— Поддержат, но не вылечат. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Риск слишком велик. Я не могу оставить его на неделю. И остальных тоже.

— Твои люди могут остаться с ним, — Надир шагнул ближе. — Я покажу им, как делать ингаляции. Травы соберу. Воды оставлю. Еды хватит на всех. И…

— Нет, Надир, — покачал я головой. — Я все решил.

— Он не дотянет до твоих людей! — повысил голос Надир. — Ты этого, что, не понимаешь⁈ Я видел такие лёгкие! Видел, что бывает, когда дым оседает глубоко! Сначала кашель! Потом жар! Потом отёк! И смерть! Надо…

— И после этих слов ты хочешь чтобы мы ушли на неделю? — похолодел я голосом.

Надир просто остолбенел. Кажется только сейчас он осознал, в какую логическую ловушку загнал сам себя.

— Скажи, Надир, — проговорил я так же холодно. — В чем дело? Что тебе от меня нужно?

— Я… — Уверенность пропала из его голоса. — Я просто хочу помочь…

— Ты вечно недоговариваешь. Вечно говоришь полузагадками. Настаиваешь на том, чтобы мы шли к твоему лекарю. Зачем? Чего ты хочешь?

Надир поджал губы. Опустил взгляд так, будто не мог вынести моего. Я заметил, как зрачки его судорожно забегали под веками. Он думал.

— Я просто хочу помочь, — повторил он, стараясь придать твердости голосу. Получилось у него не очень хорошо.

После, снова заглянул мне в глаза.

— Не говори, если не хочешь, — немного повременив, сказал я. — Но мы уходим. На этом все.

Еще несколько мгновений мы буравили друг друга взглядами. Потом Надир выдохнул. Резко. Сквозь зубы. Развернулся и пошёл прочь с кладбища. Волки поднялись и двинулись следом. Кара-Тар прижал уши, Ак-Тар бросил на меня короткий взгляд — не злой, но какой-то осуждающий.

Я постоял ещё немного. Посмотрел на могильные камни. На фиолетовые цветы. На заходящее солнце.

Потом пошёл следом.

Обратный путь мы проделали в молчании. Надир шагал впереди, быстрее, чем обычно. Я не пытался его догнать. Волки держались рядом с ним. Один раз Кара-Тар оглянулся на меня и тихо заскулил. Надир что-то сказал ему на дари, и зверь отвернулся.

Больше никто из них на меня не смотрел.

Харрис лежал на голой земле и смотрел в небо. Спина ныла от камней, но сил перевернуться не было. Губы пересохли так, что трескались при каждом вдохе. Язык во рту казался чужим — сухим, шершавым, как старая тряпка.

Воды не было вторые сутки. Еды — третьи.

Он медленно повернул голову. Мэддокс сидел на плоском камне у края поляны и смотрел в карту. Смотрел уже битый час, хотя карта была бесполезной: мятая, порванная на сгибах, залитая чьей-то кровью. Она не совпадала с местностью уже несколько дней. Мэддокс всё равно пялился в неё, как в библию.

Рид сидел поодаль и чистил свою снайперскую винтовку. Движения у него были медленные, заторможенные. Он уже час возил тряпкой по стволу, хотя тот давно блестел. Просто нужно было чем-то занять руки.

Раненый солдат, капрал по имени Билли Сакс — молодой, напуганный, с перевязанной рукой, лежал на боку, подтянув колени к груди, и спал или делал вид, что спит. Повязка на его руке была бурой от запёкшейся крови. От неё неприятно пахло. Запах был мерзкий, какой-то сладковато-гнилостный.

Харрис снова уставился в небо. Мысли текли медленно, густо, как застывающий жир.

Они заблудились. Это было ясно всем, кроме Мэддокса.

Они подыхали тут уже несколько дней. С того самого момента, как Мэддокс устроил жирному работорговцу вечеринку, и им пришлось уносить свои задницы из его лагеря. Уносить без еды, без воды, без связи. Тогда все думали только о том, как бы остаться в живых. До припасов, снаряжения, раций и воды, что остались в лагере, никому не было дела.

Еще бы. Тогда, в лагере Махди осталась половина группы. Ещё один умер через день после бегства: просто не проснулся утром. Сердце, наверное. Никто не стал разбираться.

Вчера Мэддокс расстрелял очередного. У парня началась паническая атака, и майор не придумал ничего лучше, чем пустить ему пулю в лоб.

«Этот сукин сын разлагал мой отряд!» — кричал Мэддокс, пока все смотрели на тело Адама Синкерса. Так звали того бедолагу.

С тех пор никто не спорил с майором. Никто не задавал вопросов. Все просто шли, куда он скажет, и делали, что он прикажет.

Харрис приподнялся на локте. Этот жест отозвался болью в плечах, в спине, в пояснице. Всё тело было одним сплошным синяком. Он посмотрел на Рида. Тот перехватил его взгляд и тут же отвёл глаза. Посмотрел на Билли — тот дышал часто, поверхностно. Харрис подумал, что у него, наверное, жар.

Потом Харрис глянул на Мэддокса. Майор сидел всё в той же позе, склонившись над картой. Пальцы у него дрожали. Глаза блестели.

«Старик Мэддокс сходит с ума, — подумал Харрис, — он определенно спятил».

И в этот момент Харрис вдруг понял: они все тут умрут. Может, завтра. Может, через день. Мэддокс заведёт их куда-нибудь в ущелье, где нет воды, и они лягут на камни и больше не встанут.

Он облизал губы ещё раз. Потом сказал:

— Сэр, разрешите обратиться, сэр.

Мэддокс не поднял головы.

Дело в том, что Мэддокс с самого боя на посту работорговца, когда они отступили, твердил всем о какой-то «точке эвакуации». Харрис был связистом и отвечал за связь с командованием. По крайней мере, пока эта связь еще была, а батарея не села на второй день, после того, как они застряли у Махди.

И все точки эвакуации были ему известны. Вот только знал он и то, что без связи туда за ними никто не придет.

— Сэр? — повторил Харрис громче.

Мэддокс медленно оторвался от карты. Посмотрел на Харриса. Глаза у него были красные, воспалённые. Зрачки превратились в черные точки. Сделались какими-то безжизненными.

— Чего тебе?

Харрис сел. Привалился спиной к валуну. Камень был холодный, и это немного помогало унять боль.

— Мне… — замешкался Харрис, но потом все же собрался с духом. — Вы говорили о запасной точке эвакуации. Я хотел спросить…

— Я же сказал, — Мэддокс злобно уставился на Харриса, — я приведу вас туда. Мы все выберемся из этой дыры живыми. Чего непонятно⁈

— Хотелось бы… Хотелось бы узнать хотя бы ее примерное расположение, — проговорил Харрис и почувствовал, как с каждым словом все больше смелеет, — в каком квадрате она находится? Кто нас подберет? Хотя бы… В какую сторону нам идти? Нас это беспокоит… Сэр.

Мэддокс нахмурился. Лицо у него сделалось темным как грозовая туча. И очень страшным.

— Значит… Тебя это беспокоит, сынок?

— Сер… — Харрис глянул на снайпера, ища у того поддержки. Но Рид не поднял от винтовки глаз. — Нет сэр… Просто…

— Нет, — Мэддокс встал. — Тебя это беспокоит, сержант. Ты сам доложил мне об этом только что.

— Просто я…