— Так… — перебил его Мэддокс.

Потом он посмотрел сначала на Рида, потом на Билли Сакса. А потом спросил. Спросил почти добродушным голосом. Вот только взгляд у него оставался по-прежнему страшным:

— Кого еще это беспокоит? А, парни? Может тебя, Рид?

— Сэр, нет сэр… — буркнул снайпер.

— Или может быть тебя, Сакс? Капрал! Я с тобой разговариваю!

Билли поморщился от боли. С трудом поднял голову и принялся неловко вставать.

— Нет, сэр. Меня всё устраивает.

Мэддокс зашагал к Харрису.

— Выходит… Ты один у нас такой беспокойный. Да?

Харрис принялся судорожно, торопливо подниматься.

— Просто я…

— Что, «просто я»? — Мэддокс, огромный, мощный, с жутким шрамом на лице, был все ближе. — Считаешь, что тебе известны все точки? Что эту я просто выдумал?

— Нет… Никак нет, сэр… — испугался Харрис, опустив голову.

Мэддокс уже нависал над ним, как огромный бешеный зверь.

— Ты называешь меня лжецом? Так?

— Я… Нет, сэр. Виноват, сэр, — судорожно залепетал Харрис. — Я… Я просто на взводе. Все мы на взводе.

Мэддокс смотрел прямо в лицо Харрису. Сержант почувствовал, как под этим взглядом лицо его покрывается потом. Надо же, Харрису казалось, что потеть ему уже нечем.

Мэддокс вздохнул.

— Ничего, сынок. Я на тебя не сержусь.

Он отвернулся, сделал пару шагов вон от Харриса.

— Все мы немного на взводе. Даже, представьте себе, я.

— Этого… Этого больше не повторится, майор, сэр… — выдохнул было Харрис.

Удар ногой пришёлся ему прямо в грудь. Харрис опрокинулся на спину, затылком ударился о камень. Перед глазами вспыхнули искры. Он попытался вдохнуть — воздух застрял где-то в горле.

Мэддокс навалился сверху. Пистолет мелькнул в его руке. Харрис почувствовал, как спина его холодеет от страха — вот, сейчас и его застрелит обезумевший офицер…

Но Мэддокс не стрелял. Он бил. Бил его рукоятью Глока, зажатой в твердом кулаке.

Харрис успел выставить руки. Рукоять обрушилась на левое предплечье. Боль вспыхнула тупая, горячая. Он попытался оттолкнуть Мэддокса, но тот был тяжелее. И злее. Второй удар — в плечо. Третий — в ребро. Харрис закричал и попытался перевернуться на бок, но Мэддокс прижал его коленом к земле.

— Ты думаешь, я лжец? — голос Мэддокса дрожал от ярости. — А⁈ Лжец⁈ Ты, тупой кусок дерьма, ты вообще понимаешь, что мы здесь делаем⁈

Харрис не ответил. Он закрывал лицо руками, ожидая следующего удара. Кулак майора, теперь пустой, обрушился ещё раз — по рёбрам. Потом ещё — по локтю.

— Мы пытаемся выжить! — рявкнул Мэддокс. — Потому что вы, ссыкуны, провалили задание! Из-за вас мы потеряли Стоуна! Из-за вас нас перебили чертовы обезьяны этого жирного сукина сына! Из-за вас всё пошло прахом! А ты обвиняешь меня во лжи⁈ Меня⁈

Он ударил ещё раз. Харрис уже не защищался.

— Майор… — послышался голос Рида. Тихий, почти шёпот. — Майор, хватит.

Мэддокс, тяжело дыша, замер. Потом медленно повернул голову к Риду.

— Что ты сказал?

Рид смотрел на Мэддокса. Тряпка в его руке дрожала. Винтовка лежала рядом, и ствол её смотрел куда-то в небо. Рид не тянулся к оружию. У него, видимо, и мысли такой не было. Снайпер просто сидел и смотрел.

— Хватит, — повторил он. — Вы его убьёте… А нас и так мало осталось…

Мэддокс выпрямился. Сунул пистолет за брючный ремень. Посмотрел на Харриса, который лежал на земле, скорчившись и прижимая руки к груди.

— Может, и убью, — сказал Мэддокс. — Может, это пойдёт вам на пользу.

Он уставился на Рида. Потом на Билли, который в ужасе вжался в землю и старался не дышать. Потом снова посмотрел на Харриса.

— Встать.

Харрис не шевелился.

— Я сказал — встать.

Он с трудом приподнялся на локте. Потом встал на колени. Затем, цепляясь за валун, поднялся на ноги. Его шатало. Перед глазами все плыло. Грудная клетка горела при каждом вдохе.

Мэддокс стоял напротив. И просто смотрел. Потом заговорил — спокойно, почти буднично:

— Слушайте все. Мы идём на охоту. Немедленно. Собирайтесь.

— Охоту? — прохрипел Харрис.

— Да. Нужно добыть пропитание, — Мэддокс говорил, но уже не смотрел на Харриса, будто тот стал для него пустым местом. — Тут в лесах водятся кабаны. Косули. Может, на худой конец, суслик какой-нибудь найдется. — Мэддокс усмехнулся. — Мы найдём дичь. Убьём. Поедим. А потом двинемся дальше.

Мы покинули хижину на рассвете. Надир вышел проводить нас и остановился у порога, скрестив руки на груди. За ночь он, кажется, немного остыл после того разговора на кладбище, но в глазах у него всё ещё стояла обида пополам с тревогой.

Он протянул мне холщовый мешочек с травами и бурдюк с отваром.

— Вот. Ингаляции делайте трижды в день. Поите этим же, если начнётся кашель. И не давайте ему лежать на спине долго — пусть полусидит. Так легче дышать.

Я принял мешочек и бурдюк.

— Спасибо.

Он кивнул. Потом посмотрел на Сашу, который лежал на салазках, укрытый одеялом, и сказал тихо:

— Береги его.

— Буду.

Громила и Горохов взялись за салазки. Фокс закинул автомат на плечо. Стоун, стоявший чуть поодаль, натянул капюшон и зябко передёрнул плечами. Утро было холодным, ветер гулял между скал, и от дыхания шёл пар.

Мы двинулись вниз по тропе. Когда отошли шагов на сто, я обернулся. Надир всё ещё стоял у двери. А на гребне, над хижиной, сидели две фигуры — Ак-Тар и Кара-Тар. Они смотрели нам вслед.

Я поднял руку, давая знак, что вижу их. Волки не шевельнулись. Через мгновение они исчезли за камнями.

Спуск к лесу занял несколько часов. Солнце поднялось выше, и идти стало легче. Салазки несли попарно: Громила с Гороховым — первую треть пути, Фокс со Стоуном — вторую, я подменял то одного, то другого. Саша то дремал, то открывал глаза и смотрел на облака.

Вопреки словам Надира, ему становилось лучше. Утром, еще затемно, он избавился от большого комка слизи. Сильно кашлял, жаловался на боль в горле, но я видел — легкие его стали очищаться.

Надир, как ни странно, ничего не сказал по этому поводу.

Да и приходить в себя Саша стал чаще. Смотреть осмысленнее, и даже общаться время от времени.

Один раз он позвал меня по имени.

— Скоро будем дома, — сказал я. — Потерпи ещё немного.

Он кивнул и снова закрыл глаза.

Мы вышли к опушке леса, когда солнце уже стояло высоко. Идти по открытому пространству я не хотел — слишком заметно. В лес углубляться тоже не стоило: там могли быть засады, да и салазки между деревьями не везде можно протащить.

Оставалась кромка — узкая полоса травы и кустарника между лесом и каменистой осыпью, спускавшейся к реке. Здесь было достаточно укрытия, чтобы не бросаться в глаза, и достаточно обзора, чтобы заметить опасность.

Громила и Горохов как раз взялись за носилки, когда Горохов вдруг замер.

— Глядите.

Впереди, метрах в пятидесяти, у самой опушки стоял… ишак. Он пасся на клочке травы и лениво помахивал хвостом. Покачивал твердолобой головой время от времени.

— Вот те на, — выдохнул Горохов. — Неужели ж повезло наконец-то?

Он обернулся к остальным.

Ну че? Приспособим скотину-то? Чего просто так простаивает?

— Точно! — Громила аж шею вытянул. — Осёл — это ж транспорт! Можно к нему салазки приладить! Все проще дело пойдет!

Я скомандовал всем приблизиться. Когда подошли еще метров на пятнадцать, велел ждать.

Сам стал смотреть на ишака. Он выглядел упитанным, шерсть чистая. Такой не мог далеко уйти от людей. Кроме того, я заметил у него на шее веревку. И пасся он слишком открыто. Будто даже не подозревал об опасностях, что могут тут таиться.

— Ну? — нетерпеливо спросил Громила. — Чего ждем?

А потом пошел было за ишаком.

— Стоять, — сказал я. — Не двигаться.

Громила замер и обернулся.

— Товарищ прапорщик, вы чего?

Что-то во всем этом деле мне не нравилось. Чуйка буквально трезвонила о том, что нужно оставаться начеку. Не лезть на рожон. Но ишак бы нам и правда не помешал.