— А что? Мож, это у меня такая методика!

— Какая ещё к чертовой бабушке методика? — пробурчал Горохов.

— А простая. Метод особый. С закрытыми глазами лучше слышно.

Горохов из своего угла мрачно добавил:

— А храп у тебя, — он руками изобразил большие уши, — это навроде эхолокации? Как у летучих мышей?

Громила поперхнулся чаем, а Стоун хохотнул.

— Вот поэтому, — сказал Фокс, — в дозор тебя одного больше не ставим. И нечего тут обижаться.

— Ничего вы не понимаете, — буркнул Громила. — Я так лучше концентрируюсь. И не сплю я ни черта на посту! Димон! Вот ты когда-нибудь видал, чтоб я в нарядах спал?

— С ним в наряде ты, конечно, спать не будешь, — кивнул Фокс на Горохова. — А вот Клещ частенько на тебя жалился, что ты всю ночь на посту дрыхнешь и его сменять не хочешь.

— И это враньё! — заявил Громила.

— Если бы мы шли чуть-чуть подольше, — сказал Горохов мрачно, — ночь на третью, с таким часовым, как ты, нас бы порезали, а ты даже и не проснулся бы.

— Ну конечно… — обиделся Громила.

Стоун отставил миску и вытянул ноги к огню.

— А я, между прочим, предлагал этим парням короткий путь, — сказал он. — В первый день, когда мы спустились в ущелье. Я сказал: доверьтесь профессионалу, я изучал карты.

— Угу. И мы упёрлись в отвесную скалу, — кивнул Громила. — Пришлось лезть обратно. — Громила тогда пыхтел так, — улыбнулся Фокс, — что я уже думал, придётся его на себе волочь.

— И обещал, — Стоун хитровато зыркнул на Громилу, — что-то мне показать. Но только я всех слов не понял.

Громила хохотнул.

— Радуйся, что не показал.

— И радуйся, что не понял, — докончил Горохов, кроша вторую половину лепёшки в свою миску.

— Там даже я не все слова не понял, — едва заметно улыбнулся Фокс. Потом глянул на Стоуна: — А тебя, шпион, я теперь ни в жизнь слушать не буду.

— Так мы и не слушали больше его советов, — подтвердил Громила. — Сразу стало ясно — что не совет, то хвастовство и дрянь.

— Уверены? — Стоун улыбнулся. — Уверены, что не слушали?

— Уверены, — кивнул Громила, отпив чая и поморщившись от его горечи. — Я уже к концу второй ночи на твою болтовню внимания не обращал, америкос.

— Мой дядя всегда говорил, — Стоун ухмыльнулся, потом на секунду задумался, — «Хочешь, чтобы идиот делал по-твоему, дай ему совершенно противоположный совет. И он точно поступит, как тебе надо».

Он снова задумался, будто бы осмысливая только что сказанные слова. Потом добавил:

— На английском это звучало как-то изящнее. Какой же у вас, русских, всё-таки грубый язык!

— А кулаки ещё грубее, — заметил Горохов, злобновато ухмыляясь.

— Эт ты кого назвал идиотами? Нас, что ли? — только дошло до Громилы.

Пограничники грянули дружным смехом. Даже Стоун расхохотался. Надир же просто, но довольно искренне улыбнулся.

Разговор как-то быстро перешёл в забавные солдатские байки. И как ни странно, даже афганец Надир умудрился внести в эту тему свою лепту. Пусть и не совсем удачно:

— Однажды, прошлой зимой, Кара-Тар пробрался в лагерь кочевников, — сказал он, — стащил курдюк. Большой, жирный — его заготовили на свадебный плов.

— И че? — Громила будто бы даже испугался. — Сожрал?

— Ещё как, — кивнул Надир и замолчал.

— И что было потом? — Громила, заинтересовавшийся историей афганца, даже подобрался к нему поближе. Подался вперёд.

Надир приподнял бровь, глянул на Громилу совсем как на непонятливого ребёнка.

— Всё. Он сожрал курдюк.

Громила даже руками всплеснул.

— И че? Это вся байка?

— Ну да, — пожал плечами Надир, заглядывая в котелок над огнём.

Горохов с Фоксом даже переглянулись.

— Т-твою дивизию, — в отчаянии закатил глаза Громила. — А шутка где? В байке всегда должна быть шутка!

— Нет шутки, — Надир принялся как ни в чём не бывало перемешивать содержимое котелка деревянной ложкой.

— М-да… — иронично заметил Стоун. — Молодым точно было не до шуток…

Горохов даже хохотнул. Потом, заметив, как странно смотрит на него Громила, прочистил горло и отвернулся.

Пока Громила продолжал яростно укорять Надира в полнейшем отсутствии чувства юмора, Фокс, сидящий рядом на топчане, тихо проговорил:

— Я думал, ты будешь в ярости, товарищ прапорщик.

— Да? — спросил я. — Это ещё почему?

— Ну… мы дезертировали… Думал, ты не оценишь…

— И был прав. Этого вашего поступка я не оцениваю, — покачал я головой.

Фокс вздохнул.

— Ну… Я думал… Ты будешь отчитывать нас. Твердить, что мы себе всю жизнь поломали… И прочее…

— Отчитывать задним числом нет смысла, — покачал я головой. — Вы уже это сделали.

— Мы знали, на что шли. Понимали, что трибунал.

— И всё равно пошли.

Фокс помолчал. Потом повернул голову и посмотрел мне в глаза.

— Ты бы поступил так же. Ради любого из нас.

Я перевёл взгляд на очаг. Громила как раз размахивал руками, изображал, как Кара-Тар трепал автомат Фокса. Надир слушал его и кивал. Стоун, привалившись к сундуку, лениво улыбался.

Я заметил, что во время всего завтрака Стоун несколько раз посматривал в мою сторону. Посматривал так, будто ждал какого-то момента. Один раз наши взгляды встретились. Он не отвёл глаз. Просто чуть наклонил голову, будто спрашивая: «Ну что?»

Я отвёл взгляд первым.

— Я уважаю ваш выбор, — сказал я Фоксу. — Считаю его глупым и преступным. Ровно как и свой.

— Но по-другому тебе было нельзя, — сказал он.

— Да. Нельзя.

Он кивнул.

— И я благодарю вас, что пришли, — сказал я, глядя на то, как Громила пытается выпросить у Стоуна его недоеденную лепёшку.

— И я тебя благодарю, товарищ прапорщик, — вдруг сказал Фокс.

Я хмыкнул.

— Это за что же?

— За то, что ты всё понимаешь.

Надир поднялся от очага. Подошёл к котелку, который висел над огнём, снял его. Пар пошёл густой, горьковатый. Запах трав стал сильнее.

— Ему пора дышать, — сказал он, кивая на Сашу.

Я поднялся. Саша лежал на топчане. Дышал всё так же тяжело, но уже чуть свободней, чем раньше. Вчера, перед сном, Надир уже делал ему ингаляцию, теперь подошло время повторить.

Я взял миску с отваром. Опустился рядом с ним на корточки. Пар обжигал пальцы. Я держал миску у лица брата так, чтобы пар успевал остыть, и смотрел, как он дышит.

Сначала Саша дышал робко. Потом глубже. Потом закашлялся — мокро, словно хотел выдавить из себя что-то лишнее. Я отставил миску, подождал, пока он прокашляется, и поднёс снова.

Пока я был занят, подошёл Стоун. Присел рядом. Я чувствовал его присутствие, но не оборачивался.

— Как он? — спросил американец.

— С каких это пор судьба моего брата тебя беспокоит? — спросил я не глядя на Стоуна.

Стоун помолчал. Кажется, даже посерьёзнел.

— Когда закончишь, — отказавшись от экивоков, сказал он негромко, — давай выйдем наружу. Нужно поговорить.

Я вышел наружу. Утро уже разгорелось, солнце поднялось над скалами, но воздух оставался холодным. Ветер гулял между камней, забирался под одежду. Я остановился у большого валуна, плоского, как стол, и стал ждать.

Стоун вышел следом. Он притворил за собой дверь — плотно, чтобы не дуло внутрь, — и подошёл ко мне. Остановился напротив. Некоторое время мы просто смотрели друг на друга.

— Ты знаешь, о чём я хочу поговорить, — начал он. — Да, Селихов?

— Догадываюсь.

— Тогда буду краток. Нам нужно уходить. Сегодня. Сейчас.

Я молчал, равнодушно глядя на американца. Стоун тем временем продолжил:

— Прошло больше суток с тех пор, как вы дезертировали. Веденин наверняка уже доложил командованию. А командование наверняка уже принимает меры. Может, вас ищут. Может, уже списали. Но пока вы отсутствуете чуть больше суток, ещё можно придумать легенду.

Я молчал, глядя теперь в светлое синее небо, по которому ветер гнал пушистые белые облака.