Хехад поднял голову. В его воспалённых глазах блеснул страх.

— Ты будешь обрит, — сказал Карим-Паша. — Борода и голова. При всех. Обрит перед теми моджахедами, которых ты сегодня опозорил.

Хехад вздрогнул. Для пуштуна публичное лишение бороды было позором, сравнимым со смертью. Хуже — только опозорить семью. Он открыл рот, будто хотел возразить, но не издал ни звука. Просто не решился.

— Потом ты проведёшь ночь на коленях перед мечетью, — продолжал Карим-Паша. — Без воды. Без еды. А утром, когда взойдёт солнце, встанешь и продолжишь служить. Если Аллах простит тебя.

Хехад тяжело задышал. Потом медленно, очень медленно кивнул.

— Да, Карим-Паша.

Карим-Паша смотрел на него ещё несколько мгновений. Потом чуть склонил голову.

— Иди. Готовься.

Хехад поднялся. Его шатало. Он прижал раненую руку к груди и, не оборачиваясь, вышел.

Карим-Паша остался один. Он постоял немного, глядя на закрытую дверь. Потом подошёл к столику, взял пиалу с остывшим чаем и сделал глоток. Чай был горький. Он поморщился и поставил пиалу обратно.

Мысли его уже текли дальше. Дагдар. Человек со шрамом. Тот, кто перебил его людей, сжёг поместье Махди и теперь уводил свой отряд через лес.

Карим-Паша не верил в легенды. Но он верил в силу слухов. Если этот человек — Дагдар — станет символом, его будет не остановить. Нужно было задавить его сейчас. Пока он ещё просто солдат с горсткой людей. Пока еще не поздно.

Иначе Карим-Паша рисковал потерять не только американского шпиона, но и всю власть, что так долго собирал в своих руках.

Мы с Надиром вышли из его хижины на рассвете. Солнце ещё не поднялось над горами, но небо на востоке уже начало светлеть, и вершины скал проступили из темноты, как кости какого-то древнего зверя. Воздух был еще холодный и какой-то колючий. Ветер гнал по камням мелкую пыль.

Ночь в хижине прошла спокойно. Саше стало лучше: жар спал, дышал он ровнее, глубже, и уже не метался в бреду. Пару раз просыпался, просил воды, но взгляд у него был осмысленный. Утром даже попытался сесть сам — получилось не очень, но всё же лучше, чем было.

Горохов тоже шёл на поправку. Надир сменил ему повязку, промыл рану каким-то горьким настоем и сказал, что кость цела, а воспаления нет. Ходить Горохов пока мог только с палкой, и долгие переходы ему были противопоказаны, но жить будет.

С американцами обращались нормально. Накормили, обработали раны. Харрис ещё с вечера вызвался помогать Надиру толочь травы, и тот не отказал. Рид починил салазки, которые разболтались в дороге: перетянул верёвки, подогнал выбившиеся ветки. Работал он молча, не поднимая глаз. Когда закончил, сел в углу и стал смотреть в стену. Стоун демонстративно не замечал обоих, а один раз даже как бы невзначай пнул миску с похлебкой, которую Надир подставил Харрису.

Пришлось его отругать. Хотя на первый раз без посторонних глаз.

С Надиром мы двинулись вверх по тропе, которая уходила от хижины на юго-восток, к скалистому гребню. Надир шёл впереди. Я за ним. Волки сновали где-то в стороне, то исчезая, то появляясь. Мелькали между камнями.

— Твой друг, лекарь, — сказал я, когда мы отошли достаточно далеко. — Как, ты сказал, его зовут?

Надир ответил не сразу. Перешагнул через камень, потом ещё через один. Поравнялся с большим валуном и только тогда сказал:

— Абдул-Хаким.

— И он последний из твоего племени?

— Да. Не считая меня.

— Ты как-то упоминал, — проговорил я, нахмурившись, — что ты единственный за много лет, кто покинул ваш кишлак. И потому остался жив.

Надир вроде бы не замедлил хода, но мне показалось, что он как-то насторожился. Едва заметно повернул ко мне голову. На миг взглянул краем глаза.

— Как, в таком случае, выжил он?

— Я разве такое говорил? — бросил Надир через плечо. — Не помню, Саша. Память подводит меня. Ведь я немолод.

Я молчал. Надир тоже не проронил ни слова, пока мы преодолевали неудобную осыпь, опустившуюся на тропу.

— Меня не было много лет, — продолжил он, когда снова ступил на тропу. — Обычаи иногда меняются. Абдул-Хаким ушёл из нашего селения давно. Хотел найти лучшей жизни. Жену, землю. Ну и… ушёл. Вот и выжил.

Я промолчал. Всё потому, что ответ Надира показался мне странным. Не бился он с тем, что отшельник говорил мне раньше. Он называл себя единственным выжившим. Говорил, что у них не принято было общаться с внешним миром. Старейшины не одобряли этого, пока не решили, что наступает тяжелое время. И отец не благословил Надира на службу в армии.

Кроме того… Надир говорил о человеке, которого называл «старым другом», но голос у него оставался холодным. Каким-то бесстрастным.

Тропа становилась круче. Камни под ногами крошились, осыпались вниз. Приходилось смотреть под ноги и держаться ближе к скале. В какой-то момент я остановился, достал бурдюк с оманом и сделал глоток.

— Твоя рана плохо заживает, Саша, — проговорил Надир. — Я видел, как ты промываешь её. Тебе нужно больше покоя. А принимать так много омана… Это плохо.

— Ты уверен, что видел именно их? — спросил я, уходя от ответа.

— Да, — выдохнул Надир. — Посмотришь сам.

Мы забрались на скальный выступ, нависавший над долиной. Отсюда открывался вид на несколько километров. Внизу развернулся лес. За ним серебряной лентой вилась река. Вдоль неё — старая дорога, петлявшая между скал и уходившая к перевалу. Когда-то здесь ходили караваны. Теперь — патрули.

Надир достал бинокль. Старый, советский, с потёртым стеклом и царапинами на корпусе. Он поднёс его к глазам, всмотрелся. Потом молча протянул мне.

Я взял бинокль.

В оптике дорога приблизилась. И теперь можно было разглядеть маленькие фигурки людей.

Конные разъезжали по дороге туда-сюда, поднимая пыль. В некоторых местах пешие стояли лагерями на обочинах. Их было много. Десятка два, не меньше. Они не прятались, не маскировались. Стояли открыто, будто чего-то ждали. Или кого-то.

Я опустил бинокль.

— Люди Карима-Паши, — проговорил я.

— Да. А это — ближайшая дорога через перевал, — сказал Надир. — Там вы должны были пройти, чтобы углубиться в горы и вернуться к своим.

Я ничего не ответил. Поднёс бинокль снова. Теперь я разглядывал детали. Вот один из конных спешился и что-то крикнул пешим. Те зашевелились, повскакивали от давно затухшего костра. Похватали винтовки и автоматы.

Карим-Паша блокировал дорогу. Теперь он знал, что мы придём.

— Мда… — Громила сплюнул в очаг, на тлеющие угли, — видать, накрылся наш поход.

Когда мы с Надиром вернулись в хижину, солнце уже взошло, но дневная жара еще не успела набрать силу.

Я почти сразу собрал всех у очага, чтобы обсудить, что делать дальше. Конечно же, у меня уже были определенные мысли, однако мне совершенно не нравилось то, каким путем нам придется двигаться.

А вот Надир, кажется, сделался уже не таким угрюмым, как раньше. Говорил он теперь гораздо охотнее. Свободно делился своим мнением, советовал.

Остальные бойцы это видели, и его настроение делало их самих все мрачнее и злее.

— Значит… Шататься нам целую неделю по этим горам. Так? — мрачно заявил Горохов, сидевший у стены, вытянув раненую ногу. — Да к этому времени нас уже заочно дезертирами объявят!

Я, к слову, в разговоры пограничников не встревал. Вместо этого достал карту, которую отдал мне Мальцев, расстелил на полу и принялся рассматривать, подсвечивая ее Фоксовым красным фонариком.

На карте был отмечен кишлак «Дашти-Арча». Была река, но отметки о кишлаке, в котором живет друг Надира, я на ней не нашел.

— Может, уже объявили, — буркнул Фокс, снаряжая магазин последними патронами, которые хранил в карманах россыпью.

— Не иначе, как придется тут остаться и правда стать «Местными Ханами», — недовольно пробурчал Горохов и зыркнул на Стоуна.

— Отличный план «Б», — невесело пошутил Стоун, косясь на обоих пленных американцев.