— Ты надеялся, что мы вернёмся? Почему?

Афганец не ответил сразу. Лицо у него было каменное, но в глазах стояла знакомая тревога, которую я заметил ещё на кладбище.

— Твой друг ранен, — сказал он негромко. — Ему нужна помощь. Чистая вода. Травы. Перевязка. Иначе загноится. Вы не дойдёте.

— Почему? — Повторил я.

Он отвёл взгляд. И ничего не сказал.

Ветер шевелил ветки сосны над головой, и по лесу шёл низкий, гудящий шум.

— Тебе нужна помощь, — сказал я. — Причём срочно. Иначе ты бы не нашёл нас с братом тогда, в лесу. Хочешь, чтобы мы пошли с тобой — говори правду.

— Сейчас я нужен вам не меньше, чем вы мне, — проговорил Надир.

— Для чего? Для чего мы тебе нужны?

Надир поджал губы. Сглотнул.

— Ведь в конце концов ты снова скажешь, что нужно идти к твоему лекарю? — спросил я. — Так?

Надир шмыгнул носом. Выдохнул. Я видел, как зрачки его заметались. Он думал. Прикидывал, что сказать.

— Этот лекарь… — начал он наконец. — Он мой старый друг. Очень старый. Последний, кто выжил из моего племени. Кроме меня.

Надир замолчал и утёр вспотевший лоб.

— Его зовут Абдул-Хаким, — продолжил Надир. — Мы вместе росли. Он стал лучшим травником в округе. Знает всё о ранах и болезнях. Если бы не он, я бы не выжил после того, как вернулся и нашёл пепелище.

— Почему ты не рассказывал раньше? — нахмурился я. — Почему не ответил, когда я спрашивал? Там, на кладбище?

— Побоялся, что ты не согласишься помогать. Когда узнаешь, — ответил он, — у тебя ведь свои заботы. Какое тебе дело до моих?

— Ты солгал о том, что Саше не легчает? — холодно спросил я.

— Я… — немного помолчав, начал Надир. — Я боялся… Что ты не согласишься…

— Тебе нужно было сказать правду, — покачал я головой.

Надир вдруг отвернулся. Быстро-быстро заморгал.

— Ты прав… Прими мои извинения, — опустил он взгляд, но почти сразу снова глянул на меня: — Просто… Абдул-Хаким… От него давно не было вестей. Я беспокоюсь. Может, с ним что-то случилось. А один я не дойду.

— Почему?

— Река — там враги. Горы — старый мост. В одиночку через него мне не перебраться.

Он помолчал. Потом заговорил снова, и голос его стал каким-то мягким:

— У меня дома безопасно. Можно переждать несколько дней. Подлечить твоего друга. Твоего брата. Люди Карим-Паши мне доверяют. Я продаю им дурман. Они не станут меня подозревать. Вы можете остаться у меня столько, сколько потребуется.

Я смотрел на него. Он выдержал мой взгляд.

— Я благодарен тебе за помощь, Надир. Но мы не можем идти сейчас к твоему другу, — сказал я. — Слишком долго. А чем быстрей мы доберемся до заставы, тем больше шансов у моих людей спастись от суда.

— Я… Я понимаю…

— Если ты хочешь помочь только ради того, — продолжил я, — чтобы потом тащить нас к лекарю — извини, но нет.

Надир молчал. Долго. Очень долго. Я слышал, как за спиной Громила командует американцам, как те, пыхтя, поднимают салазки с Сашей.

— Будь по-твоему, — сказал наконец Надир. — Я помогу. Если не хочешь идти — я не заставляю.

Я перевёл взгляд на Горохова. Тот сидел на земле, привалившись спиной к дереву. Бледный. Злой. Повязка на ноге набухла от крови. Фокс присел рядом, разрывая зубами новый перевязочный пакет.

— Но ты надеешься, что я передумаю, — проговорил я.

— Надеюсь… — признался Надир.

— Знаешь, Надир, чего я стараюсь никогда не делать? — спросил я.

— Ммм?

— Я не привык менять своих решений без веской причины. И не привык менять своего отношения к лжецам. Без веской причины.

— Значит… — робко глянул на меня Надир. — Ты мне не веришь?

— Ты солгал мне про Сашу. Почему бы тебе не солгать о чём-то ещё?

Надир несколько мгновений смотрел куда-то вглубь леса. Смотрел и ничего не видел. Взгляд его был направлен внутрь себя. Потом он нахмурился, засопел и достал из-за кушака кинжал в мягких кожаных ножнах. Протянул мне.

— Прими это, Саша, — сказал он. — И если я солгу тебе ещё хотя бы раз… Если ты хоть на мгновение усомнишься в моих словах, убей меня этим ножом немедленно.

Хехад стоял посреди комнаты, опустив голову. Левая рука его висела на перевязи — грязной, наспех скрученной из двух кусков ткани.

Пуля осталась в плече, и местный лекарь из соседнего кишлака, за которым послал Карим-Паша, вытащил её. Прижёг рану и велел молиться.

Хехад молился. И, судя по всему, Аллах хранил его.

Раненный Хехад добрался до Дашти-Арча к вечеру и сразу попросил доложить всё Кариму-Паше. Ему не отказали. Видимо, потому что он выглядел так, будто сам Всевышний уже списал его со счетов.

Карим-Паша выслушал его и тут же послал за лекарем. А когда старик закончил с ранами Хехада, Карим-Паша вновь позвал его к себе.

Карим-Паша сидел на верблюжьем ковре у низкого столика. И пил чай.

— А теперь повтори все еще раз, — попросил Карим-Паша. — Надеюсь, больше обнажённая рана не путает твои мысли, Хехад.

Хехад начал рассказ. Голос у него был хриплый, дыхание все равно сбивалось от боли. Он стоял, покачиваясь, и рассказывал.

Карим-Паша молчал. Пальцы его правой руки медленно постукивали по столешнице — ровно, ритмично. Он смотрел не на Хехада, а куда-то в стену, где колыхался огонёк масляного светильника.

— Значит, — проговорил Карим-Паша, когда Хехад закончил, — ты потерял восьмерых. И лошадей. И ничего не принёс.

Хехад сглотнул.

— Их было больше, Карим-Паша. Они стреляли как спецназ… Обучены явно лучше любого из нас…

Карим-Паша вздохнул. Медленно, очень медленно он поднялся на ноги. Подошёл к Хехаду. Тот был выше, но сейчас, вжав голову в плечи, казался ниже Карима-Паши на целую голову.

— Ты видел того, о ком говорил Латиф? — спросил Карим-Паша. — Этого… Дагдара?

— Да, Карим-Паша. Я видел его. Молодой. Очень молодой, почти мальчишка. Шрам через всё лицо, — Хехад поморщился, — как в легенде. Он командовал. И они слушались его.

— Кто «они»?

— Солдаты. Спецназ. И ещё… — Хехад запнулся, — я… Я ранил одного из них… Смертельно… Наверное, он уже мертв…

— Ранил одного, но потерял восьмерых, — задумался Карим-Паша. — Очень несправедливый обмен.

— Американцы! — вспомнил вдруг Хехад, — мы убили американцев! Отомстили за наших людей этому безумному гиганту!

— Американцы уже давно не были проблемой, — отмахнулся Карим-Паша. — Сейчас проблема — это русский спецназ.

— Но… Но мы дрались храбро, господин! — заторопился Хехад, — Мы дрались храбро, и Аллах был с нами! Мы гибли как воины! И…

— Достаточно, — сказал Карим-Паша.

Потом он развернулся и подошёл к двери. Приоткрыл её.

— Зелимхан, — позвал он негромко.

Из темноты возникла фигура. Зелимхан был молод, широк в плечах, с густой чёрной бородой и цепкими глазами. Он встал на пороге, склонив голову.

— Возьми людей. Прочеши лес ещё раз. У них раненый на носилках. Еще один, возможно, при смерти. Через горы им не пройти. Ближайшая дорога через перевал — та, что у восточного края леса. — Карим-Паша говорил спокойно, без всяких интонаций. — Ты знаешь, что делать.

Зелимхан кивнул.

— И ещё, — добавил Карим-Паша, понизив голос. — Будь осторожен. Тот, кто ими командует, — опасный человек. Не лезь на рожон. И дай знать, если что-то найдёшь.

— Будет сделано, Карим-Паша.

Зелимхан растворился в темноте. Карим-Паша прикрыл дверь и вернулся к столику. Он не сел. Остановился напротив Хехада.

Тишина в комнате стала густой и какой-то вязкой. Хехад слышал, как потрескивает фитиль в светильнике, как где-то за стеной переговариваются люди, как ветер гуляет по улицам кишлака. Где-то заорал беспокойный ишак.

— Ты потерял людей, — сказал Карим-Паша. Голос его звучал всё так же мягко. — Ты потерял лошадей. Ты опозорил себя перед лицом врага.

Хехад опустился на колени. Здоровая рука его дрожала.

— Карим-Паша… Я служил тебе верно… Я не трус…

— Я знаю, что ты не трус. — Карим-Паша посмотрел на него сверху вниз. — Поэтому я не убью тебя. Но ты примешь наказание.