— Он особенно.

Я ничего не ответил. Стоун пожал плечами и отвернулся.

Группа была почти готова. Я обвёл взглядом всех, кто хлопотал вокруг: пограничников, сапёров, Надира, даже американцев, которых нагрузили львиной долей снаряжения — материалов, из которых нам придется соорудить люльку, чтобы переправить раненых, и псов Надира.

Что ж. Мы стали больше. Мы стали сильнее. И мы должны были дойти.

И тут Надир вдруг встал. Резко, будто бы решился на что-то. Потом он подошёл ко мне и сказал негромко:

— Саша, можно тебя на минуту?

Я глянул на него. На лице его читались усталость и… какая-то странная тревога. И будто бы вина.

— М-м-м? — кивнул ему я вопросительно.

— Надо поговорить.

— Говори.

Надир обернулся. Покосился на кого-то из саперов. Потом сказал:

— Не здесь.

Я вздохнул.

— Ну пойдем.

Мы отошли к сухому дереву, где когда-то сидел Саша, когда решил первый раз выбраться из хижины. Надир молчал долго. Смотрел куда-то в сторону гор. Потом заговорил.

Я терпеливо ждал.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, Саша, — тихо проговорил он, не отворачиваясь от пейзажа. Будто не осмеливаясь заглянуть мне в глаза. — Нужно кое в чём признаться.

— Я слушаю, — спокойно проговорил я.

Надир не ответил сразу. Он медлил. Будто бы до сих пор не мог решиться на следующий шаг.

Ветки дерева, голые и скрюченные, тихо поскрипывали на слабом полуденном ветру. Надир прошёл к нему, словно бы стараясь хоть чем-то, хоть каким-то движением перекрыть своё неудобное молчание. Потом опёрся спиной о ствол. Помолчал ещё немного, глядя куда-то поверх моих плеч, в сторону гор. Я ждал.

Наконец он заговорил. Заговорил глухим, очень усталым голосом.

— Когда мы отступали после перестрелки, моджахеды схватили меня… Рустам приставил мне нож к горлу. Захир наставил наган на Кара-Тара и Ак-Тара.

Я невозмутимо молчал и просто слушал. Однако уже понимал, к чему клонит Надир.

— Они что-то заподозрили, Саша, — продолжал отшельник. — И захотели, чтобы я рассказал.

Надир замолчал, опустив взгляд. Когда уже хотел заговорить, появился Громила и, как ни в чём не бывало, спросил, где жир, чтобы пропитать верёвку.

Надир аж вздрогнул.

— Я… Я оставил его там, у сундука, — несколько растерянно проговорил он.

Громила выдал: «А-а-а», но повременил уходить.

— А вы что тут обсуждаете? Переправу?

— Иди займись своими делами, Громила, — глянул я на него.

Громила замялся.

— Ну… Ну хорошо… Если буду нужен…

— Иди давай.

Громила торопливо ушёл и скрылся за хижиной. Надир проводил его взглядом.

— Я должен был что-то сказать им, Саша, — проговорил Надир, решившись наконец посмотреть на меня. — Что-то, что заставило бы их остановиться.

Я молчал. Он продолжил:

— Я уже готов был рассказать им всё. Про хижину. Про тебя. Про твоих людей. Я бы назвал имена. Я бы указал дорогу. — Он поднял на меня глаза. — Я должен был спасти их. Моих братьев. Они — всё, что у меня осталось. Они — единственное наследие моего племени…

Я смотрел на него. Он не отводил взгляда.

— Но тут ударил пулемёт, — выдохнул Надир, отводя взгляд. — Это был Громила. Открыл огонь с горы. Духи бросились в укрытие. Поднялась паника. Я вырвался. И убежал.

Он замолчал. Я выждал несколько секунд и задал только один вопрос:

— А если бы Громила не ударил? Ты бы сказал?

Надир долго молчал. Очень долго. Потом опустил голову.

— Я не знаю, Саша. Клянусь, я не знаю.

— Я ценю твою честность, Надир, — немного повременив, спокойно сказал я. — И твою помощь. Без тебя мы бы могли не выжить.

Надир вдруг глянул на меня, и в глазах его блеснули вина и надежда.

— Но после того, как мы перейдём мост, — продолжил я, — наши пути разойдутся.

Он вздохнул. Потом молча кивнул. Я видел, что он ожидал этих слов. Что он уже смирился с ними. Он не спорил. Не оправдывался. Просто стоял и смотрел на сухую землю у себя под ногами.

— Не говори остальным, — попросил он тихо. — О том, что здесь было. Я сам… когда-нибудь.

— Я буду молчать, чтобы не разобщать группу, — решил я.

Надир молча покивал.

— Или пока не сочту нужным рассказать, — продолжил я. — И молись, чтобы у меня не появилось такой надобности раньше времени.

Он поднял глаза. И просто кивнул ещё раз. Мы постояли ещё немного. Потом Надир оттолкнулся от дерева и, не сказав больше ни слова, пошёл обратно к лагерю. Я проводил его взглядом. Потом тоже направился к остальным.

До моста было несколько часов пути. И теперь я знал, что, когда мы перейдём его, одним союзником у меня станет меньше.

Мэддокс лежал под кустом и смотрел в небо. Оно было синим, безоблачным, чужим.

Он лежал здесь уже вторые сутки. Может, третьи. Время перестало иметь значение после того, как он выполз из зарослей, оставленный своими.

Плечо ныло тупой, постоянной болью. Повязка, скрученная из обрывков футболки, пропиталась кровью и засохла, став жёсткой, как кора. Он не менял её. У него не было сил даже развязать узел.

Воды не было. Еды не было. Он помнил, как в первый день после ранения пытался идти к реке, но река осталась где-то далеко, а он провалялся без сознания несколько часов, и, когда очнулся, понял, что не прошёл и сотни метров. Тогда он сдался. Лёг под этот куст и стал ждать.

Теперь он не боялся смерти. Он боялся только одного — что его найдут духи. Что они будут пытать его, как он пытал когда-то гуков. Что они будут смеяться над ним.

Эта мысль жгла его изнутри, и он пытался отогнать её, но она постоянно возвращалась.

Как, впрочем, и другая мысль — о Риде и Харрисе. О том, как они бежали, бросив его. О том, как Харрис крикнул: «Майор!» — и Рид ответил: «Он мёртв!» И они исчезли в зарослях.

Теперь, лёжа под кустом, он представлял себе, что сделал бы, если б нашёл их. Как свернул бы им шеи. Как смотрел бы в их глаза перед тем, как…

Шум. Шаги. Мэддокс медленно открыл глаза и повернул голову.

К нему приближался афганец. Он был пожилой, с морщинистым лицом и жидкой седой бородой. Одет он был в старый, выцветший чапан, на ногах — стоптанные сандалии. Он вёл за собой осла, того самого ишака, которого они пытались подстрелить на опушке. Мэддокс узнал его по белой полоске на голове и белым же носочкам у копыт. Осёл был цел и лениво помахивал хвостом.

Афганец замер, увидев раненого. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Мэддокс не шевелился. Афганец что-то пробормотал себе под нос, потом медленно, осторожно приблизился. Опустился на корточки. Разглядел рану, лицо, форму. Его глаза, тёмные и спокойные, на мгновение встретились с глазами Мэддокса.

Мэддокс часто задышал, задёргался. Попытался отползти, но не смог. Он знал — сейчас этот недочеловек убьёт его. Мэддокс понял это по тому, что старик покачал головой и, вздохнув, полез в свою торбу.

«Он полез за ножом, — нечёткая, мутная мысль пролетела в голове Мэддокса. — Сейчас он добьёт меня. Убьёт неверного».

Но вместо ножа афганец достал бурдюк с водой. И протянул его Мэддоксу.

Мэддокс долго ошарашенно пялился на бурдюк. Потом опасливо попытался взять его, но пальцы не слушались. Тогда афганец поднёс горлышко к его губам и стал поить — медленно, заботливо, давая глотать совсем понемногу, чтобы он не поперхнулся. Вода была тёплой, пахла козьей шерстью, но Мэддокс пил её, и она казалась ему вкуснее самого дорогого пива, что ему приходилось пробовать.

Потом старик достал лепёшку. Разломил пополам. Одну половину дал Мэддоксу. Тот стал есть, роняя крошки на грудь. Афганец смотрел на него и что-то говорил — негромко, успокаивающе. Мэддокс не понимал ни слова. Но смысл был ясен: «Не бойся. Я тебе помогу».

Мэддокс ел. Ел и старался не думать. Не думать о том, что он слаб настолько, что принимает помощь от этого афганского старика.