Мы с Надиром переглянулись.

— Он боится, — проговорил Надир тихо.

— Знаю, — я вздохнул и принялся вставать. — Пойдем. Остановим его, пока глупостей не наделал.

Как только мы с Надиром вышли из хижины, сразу услышали голос лейтенанта.

Астафьев стоял перед своими людьми, прямой как штырь.

Сапёры собрались полукругом: кто-то сидел на корточках, кто-то стоял, сложив руки на автомат. Пограничники держались чуть поодаль.

Громила скрестил руки на груди, Фокс привалился к стене хижины, Горохов сидел на камне, вытянув раненую ногу. Стоун сидел у кострища и пожевывал травинку. Пленных американцев не было. Видимо, еще не вернулись от родника.

Астафьев говорил. Голос у него был звонкий, хорошо поставленный. Прямо-таки командирский.

Он говорил о долге, о чести, о том, что они солдаты Советской Армии и не могут бросить военное имущество. Что машина — это не просто груда металла, а их шанс вернуться героями. Что командование оценит их смелость, и никто не посмеет назвать их трусами.

Он делал паузы. Обводил взглядом слушателей. Искал отклика. И находил — у троих. Гаврилов стоял, набычившись, и кивал. Климов щурился, пытаясь разглядеть лицо лейтенанта. Пономаренко поправлял очки и нервно облизывал губы.

Остальные молчали. Ковалёв смотрел в землю. Седых — куда-то в сторону. Рябов нервно тёр ладони. Садыков сидел на камне, сложив руки на коленях, и лицо его было спокойным. Зуев стоял, привалившись спиной к скале, и курил.

Астафьев закончил свою речь такими словами:

— И потому сегодня же мы отправимся к автомашине и выполним свой долг! Душманы увидят, что нас, солдат Советской армии, не сломить! Что мы головы сложим, но свой долг выполним!

Когда он закончил, отделение встретило его тишиной.

— Не за то вы собираетесь их головы складывать, — проговорил я и вышел вперед.

— Не лезьте не в свое дело, товарищ прапорщик, — зло уставился на меня Астафьев.

— Товарищи сапёры, — начал я, не обращая на его слова никакого внимания. — Я не ваш командир. Я не могу вам приказывать. Но я скажу то, что знаю.

Я говорил негромко, обычным своим голосом, и им приходилось вслушиваться. Напрягать внимание.

— Ваш лейтенант предлагает вам вернуться к машине, — продолжал я. — Он говорит о долге. О чести. О том, что командование оценит вашу смелость. Но он не говорит, что там, у реки, вас уже ждут. Духи знают местность. Они видели машину. Они наверняка выставили посты. Идти туда — значит идти в засаду.

— Что вы делаете? — Астафьев приблизился. — Отставить разлагать здесь дисциплину!

Я обвел их взглядом, пропустив слова лейтенанта мимо ушей.

— Я предлагаю другой путь, — продолжал я как ни в чем не бывало. — Мы перейдём мост. Опасный, старый, но проходимый. Дальше — дорога через горы. Два-три дня пути. И мы у своих. Без боя. Без лишней крови.

Бойцы принялись переглядываться. Перешептываться.

— Кто дал вам право⁈ — видя, что мои слова вызвали у саперов хоть какую-то реакцию, завопил Астафьев. — Вы…

— Я не говорю, что будет легко, — продолжал я. — Но я предлагаю реальный шанс спастись. И вернуться к своим живыми.

Астафьев шагнул ко мне. Лицо у него стало просто пунцовым.

— Вы разве не понимаете⁈ Он предлагает вам дезертировать! Он и сам, наверное, дезертировал! Вот что он тут делает! И вас поведет туда, не знаю куда!

— Я поведу их, — я обернулся и глянул на Астафьева, — домой. Чтобы они могли вернуться и потом снова бить врага с новыми силами. А ты — ведешь их на убой.

— Это одно и то же! Машина! Вот…

— Я не прошу у вас помощи, — покачал я головой, снова обращаясь к саперам. — Я знаю, что мы с моими парнями справимся и сами. Я не прошу вас идти за мной. Но я говорю вам подумать. И принять решение. Все.

Астафьев открыл было рот, чтобы что-то сказать, но осёкся. И вместо этого лишь проводил меня взглядом. А я уже был рядом со своими. С пограничниками, стоящими за моей спиной. Даже Саша и Горохов, опиравшийся на самодельный костыль, нашли в себе силы встать рядом.

Астафьев выдохнул. Развернулся к своим.

— Не слушайте его пораженческий бред! — крикнул он. — Итак… Кто со мной?

Повисла тишина. Гаврилов шагнул вперёд первым. За ним — Климов, всё ещё щурясь. Пономаренко помедлил, бросил взгляд на лейтенанта, потом на меня. И встал рядом с Гавриловым.

Остальные пятеро не двинулись с места. Астафьев смотрел на них.

— А вы что?

Никто из рядовых ничего не ответил лейтенанту.

— Вы отказываетесь выполнить прямой и непосредственный приказ своего командира⁈ — закричал на них Гаврилов. — Я правильно понимаю⁈

Ковалёв покачал головой. Потом сказал, тихо, но отчётливо:

— Товарищ лейтенант, мы не пойдём. Прапорщик нас спас. Если бы не он, нас бы сегодня ночью положили. И он знает, куда идти. А к машине… Это ж верная смерть. Там духи кругом.

Седых и Рябов закивали. Садыков, не поднимаясь с камня, добавил коротко: «Я остаюсь». Зуев щелчком отбросил окурок и сплюнул. А потом просто кивнул.

Астафьев побледнел. Руки у него дрожали. Он обвёл взглядом тех, кто стоял перед ним, тех, кто сидел на земле, тех, кто только что отказался за ним идти. Потом развернулся и, не сказав ни слова, зашагал прочь. Гаврилов, Климов и Пономаренко пошли за ним.

Я не задерживал их. Только сказал в спину лейтенанту:

— Удачи. Берегите людей.

Он не обернулся. Четверо сапёров скрылись за скалами. И я не знал, увижу ли этих людей вновь.

Полдень.

Солнце стояло высоко, и жара уже начала набирать силу. Лагерь ожил. Люди собирались в путь, проверяли оружие, подгоняли снаряжение, перебрасывались короткими фразами.

После раскола с лейтенантом прошло несколько часов, и за это время группа успела перестроиться. Восемь человек сапёров превратились в пять. Эти пятеро держались вместе, но уже как часть целого, а не как отдельный отряд.

Ковалёв, Седых и Рябов помогали Громиле готовить салазки — на всякий случай. Садыков вязал узлы на верёвках, которые Надир раздобыл в кишлаке. Зуев, методично, один за другим, проверял автоматы. Пересчитывал оставшиеся патроны.

Я наблюдал за всем этим со стороны и думал, что эти пятеро, ещё вчера дрожавшие при звуке выстрелов, сегодня выглядели иначе. Собраннее. Увереннее. Может, дело было в том, что они сделали выбор. Сами. И этот выбор дал им что-то, чего не мог дать ни один командир — уверенность, что они могут что-то решать.

Саша стоял у входа в хижину. Сегодня он уже почти не лежал. Старался сам держаться на ногах, но я все равно замечал, что время от времени он приседал где-нибудь и переводил дух. Но так, чтобы другие не видели.

— Как себя чувствуешь? — подошел к нему я.

Он повернул голову. Лицо у него было бледное, но взгляд — осмысленный.

— Нормально. Идти смогу.

— Хорошо.

Он не кивнул, ничего больше не сказал. Только отвернулся. Тогда я просто взял его за плечо и чуть сжал. Он не отдёрнулся. Уже хорошо.

Горохов сидел на камне и примерял к подмышкам самодельные костыли. Громила выстругал их из двух крепких веток, обмотал тряпьём. Выглядели они грубо, но свою функцию выполняли. Горохов поднялся. Постоял, покачиваясь. Потом сделал шаг. Ещё шаг. Лицо его сделалось напряженным, на лбу выступила испарина.

— Может, всё-таки носилки? — спросил Фокс, стоявший рядом.

— Я сказал, сам пойду, — отрезал Горохов. — Не маленький.

— Как знаешь, — пожал плечами Фокс и отошёл.

Громила хмыкнул, но ничего не сказал. Просто взял пулемёт и закинул на плечо.

Стоун стоял у стены, скрестив руки. Он наблюдал за Надиром, который вязал узлы на верёвках. Потом как-то странно глянул на меня, но тут же, совершенно лениво опустил взгляд, сделав вид, что и не встречался со мной глазами. Я подошёл к нему.

— Ты что-то хотел сказать?

— Да нет, — он усмехнулся. — Просто смотрю. Твой друг какой-то нервный сегодня.

— Все нервные.