— Здравия желаю, — сказал я, подходя к ним. — Прапорщик Селихов. Погранвойска.

Широкоплечий нехотя кивнул.

— Рядовой Гаврилов. Здравия желаю.

— Пономаренко, — буркнул очкастый.

Третий заморгал, стараясь разглядеть меня своими маленькими глазками и представился Климовым.

Астафьев сделал шаг вперёд. Теперь я смог разглядеть его получше. У него было узкое лицо, аккуратные усики под длинноватым носом, острый подбородок и цепкий взгляд.

Внешностью своей он напомнил мне какую-то птицу. Вот только не хищную. Какую-то особо хитрую, изворотливую птицу.

Правда, по внешности, конечно же, судить я никого не стал. Все же, мы были в одной лодке.

Однако, все равно решил присмотреться повнимательнее к лейтенанту. Его скорые расспросы о моих людях до сих пор не шли у меня из головы.

— Уютненько у вас тут, — улыбнулся Астафьев, и усы его при этом едва заметно встопорщились. — Все лучше, чем по лесу шаландаться.

— Надолго мы тут не задержимся. Уходить придется быстро.

Лейтенант нахмурился.

— Из-за духов?

— Обсудим это внутри, — кивнул я на вход в хижину.

Он кивнул. И мы было уже направились к хижине, как дверь ее открылась, и на порог вышли Рид и Харрис, вооруженные: один деревянным ведром, а другой большим кувшином с перевязью, чтобы можно было носить его на плече. Видимо, собрались за водой.

Они щурились от утреннего света, и Харрис прикрывал разбитое лицо ладонью. Оба помедлили, как бы сбитые с толку таким количеством советских солдат вокруг.

Рядовой Гаврилов вдруг замер. Нахмурился. Его взгляд пробежал по их одежде, по крепким армейским ботинкам и не самым дешевым часам Харриса, на которые так зарился Громила и которые я запретил Громиле отбирать у американца.

— А это кто? — Голос у Гаврилова был низкий и немного мычащий. — Что за форма? Не наша.

Ковалёв попытался что-то сказать, но Гаврилов отодвинул его плечом. Шагнул к американцам. Рид и Харрис застыли на месте.

— Пленные, — спокойно сказал я. — Сдались добровольно.

Гаврилов обернулся. Посмотрел на меня, потом снова на американцев. Рид выдержал его взгляд. Харрис опустил глаза.

— Я слыхал, — холодно проговорил Гаврилов, — что американцы душманам стали новые ПЗРК продавать. И духи уже наши вертолеты ими сбивают.

Потом Гаврилов сплюнул, не сводя с Рида взгляда.

— Гаврилов… — Астафьев насупился. — Отставить.

— Да нет, товарищ лейтенант, — хмыкнул я. — Пусть уж договаривает. Скажи, Гаврилов, и что ты по этому поводу думаешь?

— По этому вот? — Он кивнул на американцев. — Что их расстрелять надо. Раз наши в тех вертолетах горят, так чего эти живут?

— А ты чего живешь? — кивнул я.

Он нахмурился.

— Чего?

Астафьев недоуменно смотрел то на меня, то на Гаврилова. Надир с Фоксом тактично промолчали.

— Скажи, Гаврилов, — продолжал я, глядя рослому рядовому в глаза. — Твой прадед кто был?

— Да откуда ж я знаю, кто, — надул ноздри Гаврилов.

— А если выяснится, что прадед твой был кулак или помещик? И что он простой народ мучал? Надо ли тебя за это судить? — кивнул ему я.

— Чего? — повторил Гаврилов тупо. — А я причем?

— Эти люди живут, — продолжил я, не сводя взгляда с рядового. — Потому что я так решил. Они важные пленники. И потенциально представляют интерес для нашей разведки. И жизнью их будет распоряжаться Советская власть, а не ты. Понял?

Гаврилов еще несколько мгновений сверлил меня взглядом. Потом не выдержал, и зрачки его скакнули куда-то в сторону.

— Ага, — буркнул он.

— Не слышу.

— Так точно, товарищ прапорщик. Понял.

— Вопросы еще есть?

— Нету, — пробубнил Гаврилов.

— Ну и хорошо.

— Разрешите идти? — Гаврилов обратился не ко мне, а к лейтенанту Астафьеву.

— Иди, — бросил тот кратко.

Он отошёл. Я заметил, как Громила, сидевший у стены, проводил его долгим взглядом.

Я уже сидел у очага, когда дверь хижины отворилась. Вошли двое: Надир и лейтенант Астафьев. Надир молча опустился рядом со мной, скрестил ноги и уставился в тлеющие угли. Астафьев остался стоять, огляделся, потом всё же сел напротив. Спину держал прямо, будто аршин проглотил. Руки скрестил на груди.

Снаружи доносились голоса. Громила что-то рассказывал Ковалёву, и тот смеялся — звонко, по-мальчишески. Гаврилов молчал, но хотя бы перестал сверлить всех взглядом. Остальные сапёры рассредоточились кто где, и пока всё было тихо.

— Я слушаю, — сказал Астафьев.

Я изложил ему план. Мост. Переход через горы и выход к своим. Надир дополнил деталями: сколько идти, где вода, какие участки самые опасные. Говорил он коротко, по делу, и Астафьев слушал его с тем же вниманием, с каким слушал меня.

Когда я закончил, лейтенант несколько мгновений молчал. Смотрел на огонь. Потёр устало переносицу, будто разговор этот давался ему с трудом.

— Сколько у вас людей? — спросил он наконец.

— Вы видели.

— Я не о том. Сколько могут держать оружие и вести бой?

— Я уже говорил вам, товарищ лейтенант, — покачал я головой. — Но какое это имеет значение? Скажите уж прямо.

Астафьев немного помедлил. Потом, наконец, сказал:

— Нужно вернуться к машине.

Я промолчал. Он воспринял это как приглашение продолжать.

— Та шишига, что застряла в реке. Она всё ещё там. Если мы пробьёмся к ней, сможем забрать оборудование. Радиостанцию. Припасы. У нас будет связь. Мы вызовем подмогу.

— Радиостанция в воде уже двое суток, — сказал я.

— Она в герметичном кофре.

— Допустим. Но духи наверняка уже выгребли всё, что можно: и оружие, и любые припасы, и особенно вашу радиостанцию.

Астафьев поморщился. Мой ответ ему не понравился.

— Не факт, что они успели. Машина в воде. Туда не так просто добраться.

— Туда очень просто добраться, товарищ лейтенант. Вы перешли речку вброд, и я уверен, первое, чем занялись духи, когда потеряли вас из виду — принялись потрошить машину. Вы должны это понимать.

— А если нет? — Он качнул головой. — Если она все же цела? Мы выйдем на связь и уже через два часа здесь будет вертолет!

— А если станции нет, вы зазря угробите своих людей. Потому что мои с вами не пойдут в любом случае.

— Вы не понимаете, — Астафьев нахмурился. — Ее нельзя там бросать. Внутри рация, коды, дорогостоящее оборудование. Документы! Если даже ничего этого там нет, мы должны принять все меры к тому, чтобы в этом убедиться!

Я вздохнул.

Все было ясно. Астафьев понимал, что опростоволосился. Что гибель автомашины, имущества и двух солдат повесят на него. А потому хоть как-то пытался прикрыть свою шкирку перед начальством.

— Документы, говорите, — глянул на него я. — И ради документов вы погоните остатки своего отделения в бой? У вас восемь человек. Из них вооружено шесть. А патронов на всех столько, что и двум бойцам не хватит.

— Документы! Станция! Там все! — занервничал Астафьев. — Коды передач, позывные, радиоволны! И все это достанется им?

— Это все уже досталось им. Единственное, что остается у вас — жизни ваших солдат. Вот ваша ответственность.

— Моя главная ответственность, — Астафьев принялся вставать, — это имущество армии! А их главная задача, — Астафьев ткнул наружу пальцем, — это имущество охранять и, посредством него, исполнять свою боевую задачу! Хотите вы или нет, мы возвращаемся!

Астафьев зашагал к выходу, прогибая голову и сторонясь висящих под потолком пучков сухой травы.

— Товарищ лейтенант, — бросил я ему.

Астафьев замедлил шаг на мгновение.

— Рисковать жизнью этих бойцов ради того, чтобы оправдаться перед вашим командиром — настоящая глупость.

— Что вы сказали? — он остановился.

— Вы слышали.

Астафьев обернулся. Он покраснел, на лбу его от злости пульсировала жилка.

— Да вас забыл спросить… Поняли? — зло прошипел лейтенант. — Все. Мы уходим. Причем немедленно.

Потом Астафьев проделал настоящее строевое «кругом» и вышел из хижины.