— Все пешие, — продолжал Громила отрывисто. — Вооружены до зубов… У двоих автоматы, у остальных — винтовки. У одного, по-моему, пулемёт.

— Как далеко? — строго спросил я.

— Минут десять ходу, — заторопился ответить Громила. — Может, меньше. Идут спокойно, товарищ прапорщик. Как к себе домой. И Надир с ними. Шагает впереди. Что-то им рассказывает.

— Расслабленные, значит, — задумался я. — Нападать не собираются.

— Да черт их знает! — качнул головой Громила, только сейчас более-менее успокоив дыхание.

— Плохо, — буркнул Стоун. Он весь напрягся, посерьёзнел. Быстро окинул взглядом хижину и её окрестности. — Тут и спрятаться-то негде. И с ранеными далеко не уйдёшь.

Я тем временем быстро прокрутил варианты. Их шестеро. Пешие. Не ждут боя. Если бы Надир привёл их намеренно, они бы двигались иначе — рассредоточились, сняли оружие, приготовились. А так — просто группа, шагают как на прогулке.

— Так… Что делаем? — спросил Громила, переводя взгляд с меня на Стоуна и обратно.

— Все в хижину. Быстро! — решил я. — Сидим тихо. Если они не знают, что мы здесь, на нашей стороне — эффект неожиданности.

— А если знают? — подал голос Стоун. — Если это ловушка? Если Надир их специально притащил?

Я глянул на него.

— Тогда, Стоун, придерживай свои штаны покрепче.

Стоун моргнул. Открыл было рот, но в этот момент дверь хижины распахнулась. Фокс стоял на пороге, напряжённый, с автоматом в опущенной руке.

— Что-то случилось? Я слышал, как вы…

— Душманы идут! — бросил я. — Давай внутрь.

Первым влетел Громила, Фокс едва успел уступить ему дорогу. За ним — Стоун. Я вошёл последним и прикрыл дверь.

В хижине было тесно. Полумрак. Только угли в очаге светились багровым. Я обвёл всех взглядом.

— Через семь минут тут будут духи, — приказал я окружающим, уставившимся на наше ввалившееся трио. — Занять позиции и ни звука. Огонь открывать только по моей команде. Вопросы потом.

Пограничники зашевелились. Громила шагнул к двери, держа пулемёт наготове — широкоплечий, злой, он застыл, прижавшись спиной к стене.

Фокс метнулся к щели в каменной кладке, что была сразу под крохотным окошком. Прильнул к камням стены. Быстро отвёл затвор и проверил, есть ли в казённике патрон.

Горохов, лежавший у стены, приподнялся на локте. Лицо у него было серое, на лбу выступила испарина. Он с трудом потянулся за автоматом. Когда схватил его, щёлкнул предохранителем. Да так и остался полулежать у стены, напряжённо глядя на дверь.

— Дима, ты как? — хрипло спросил Громила, не оборачиваясь.

— Нормально, — прошипел Горохов. — Не впервой. Если запрутся, ух я их встречу…

— Меня только не зацепи, — невесело пошутил Громила.

— Тут уж как получится, — то ли хмыкнул, то ли поморщился от боли Горохов.

Пограничники заняли позиции буквально в четыре удара сердца. Саша тем временем заворочался на топчане. Попытался встать.

— Лежи, — тихо, но с твердостью в голосе сказал Стоун, придерживая его за плечо. — Не геройствуй. Пользы от тебя сейчас — только мишень.

— Я… Могу драться… Дайте мне автомат.

— Нету автомата, — строго сказал ему Стоун.

— Подберёшь мой, — хитровато глянул я на Сашу. — Если убьют.

Саша ответил мне злым взглядом. Но подчинился. Откинулся обратно, закашлялся и зажал рот ладонью. Придётся ему потерпеть. Душманы точно услышат, если раскашляется.

Стоун повернулся к американцам. Рид и Харрис сидели у дальней стены, ничего не понимая. Видя, как мы переполошились, они не знали, что им делать: встать и бежать куда-нибудь или же сидеть на месте.

— Mujahideen are coming, — бросил Стоун на английском напряжённо. — Get ready.

Рид нахмурился. Переспросил что-то тихо. Стоун не ответил. Американец огляделся, увидел у очага старую чугунную кочергу с загнутым концом. Подобрал. Встал, прижавшись спиной к стене. Харрис, чуть помедлив, схватил поленце, лежавшее у входа — одно из тех, что мы с Надиром заготовили под клинья. Оба американца замерли, глядя на дверь.

Стоун отступил к стене, туда, где лежал Саша. Пистолета у него больше не было. И он сверлил меня взглядом, словно ожидая, что я вот-вот повернусь и верну ему оружие. Я видел выражение его лица: напряжённое, с поджатыми губами и холодными, внимательными глазами, в которых стоял немой вопрос. Но возвращать пистолет я ему не стал.

Я прошёл к дальней стене, туда, где между кладкой и скалой была узкая щель. Прильнул к ней. Снаружи, на тропе, уже слышались голоса. Говорили на дари. Смеялись. Приближались.

В хижине стало тихо. Так тихо, что я слышал, как потрескивают догоравшие угли в очаге. Как дышит Горохов. Как Саша давит кашель, зарывшись лицом в рукав. Как тихо ругается себе под нос Громила.

Голоса снаружи стали громче. Кто-то что-то крикнул. Ему ответили. Зазвучал смех.

Я положил палец на спусковой крючок. И стал ждать.

Надир шагал к хижине, и с каждым шагом большой моток верёвки на плече казался ему всё тяжелее. Солнце уже коснулось гор, тени сделались длинными и какими-то рваными. Ветер стих. В такие часы горы затихали, будто ждали чего-то нехорошего.

Моджахед по имени Захир шёл рядом. Высокий, жилистый, он молчал и смотрел прямо перед собой. Левой рукой он то и дело почёсывал шрам на предплечье — старый, ровный, видимо, от ножа. Надир знал эту привычку. Захир чесал шрам, когда нервничал или когда думал. Сейчас он, кажется, просто устал.

Остальные растянулись цепочкой. Рустам, здоровяк с гнилым передним зубом, что-то рассказывал и размахивал руками. Его бас гудел на всю тропу. Фарид плёлся последним, то и дело сплёвывая через левое плечо. Он был молодой, нервный и, кажется, до сих пор не привык к горам.

Остальных душманов, что были в группе Захира, Надир не знал.

Надир вспоминал, как час назад встретил их на тропе, когда возвращался из Дашти-Арча.

Захир узнал его первым. Окликнул. Подошёл. Поздоровался с уважением, но без подобострастия. Сказал, что они целый день прочёсывали горы. Ищут тех советских солдат, чьи машины вчера атаковали. Никого не нашли, но сами вымотались. Попросились переночевать.

Надир помедлил ровно секунду. Потом кивнул.

Отказать — значило вызвать подозрения. Захир не дурак. Если бы Надир начал придумывать отговорки, Захир бы насторожился. А настороженный Захир — это большие проблемы, которых нельзя будет избежать.

Но время ещё было, и Надир всю дорогу соображал, как же выкрутиться. Да только в голову ему ничего, кроме дурных, скорбных мыслей, не приходило.

Теперь он просто шагал к хижине и молился про себя. Молился, чтобы пограничники оказались внутри. Чтобы никто не вышел за водой. Чтобы Громила, который наверняка сидел на часах, успел заметить гостей и поднять тревогу. Чтобы дым от очага, поднимавшийся над скалой, не вызвал лишних вопросов.

— Хороший вечер, — сказал Захир, глядя на закатное небо.

— Хороший, — согласился Надир.

— А где твои псы? Ты не взял их в кишлак?

— Не хотел пугать людей, — ответил Надир.

— Мудро, — кивнул Захир.

Они прошли ещё немного.

— Зачем тебе столько верёвки? — спросил вдруг Рустам, подгоняя остальных жестом. Он кивнул на моток за спиной Надира. — Ты что, решил плести сети? Так такой канат не сгодится.

Надир покосился на него. Рустам ухмылялся во весь рот, показывая гнилой зуб.

— Хочу связать себе новую жену, — ответил Надир спокойно. — Старая сбежала.

Рустам загоготал. Трое душманов, которых Надир не знал, поддержали его. Захир усмехнулся уголком рта. Даже Фарид, нервно шагавший позади, отрывисто хмыкнул.

— Плохая получится жена, — пробасил Рустам, утирая слезу. — Жёсткая!

— Зато эта никуда не убежит, — пожал плечами Надир.

Они засмеялись снова. Надир улыбнулся, но внутри у него всё сжималось.

Впереди показалась хижина. Надир всмотрелся в пространство перед входом. Никого. Следы на земле затоптаны — не разберёшь, сколько человек здесь ходило. Дверь закрыта. А небольшое окно для проветривания, которое Надир держал по ночам и зимой закрытым дощатой заслонкой, наоборот открыли.