Стоун застыл на месте. Рид все еще топтался по щиколотку в воде, инстинктивно приподняв руки.

— Мне кажется, у него другое мнение, — покачал я головой.

— Ты шутишь⁈ — Стоун подступил на шаг ближе ко мне, — Ты поверишь этой скотине⁈ Он собирался бежать! Я хотел остановить его!

— Да? — холодно спросил я. — И куда бы он побежал? А главное зачем? Чтоб сдохнуть тут с голоду?

— Да откуда я знаю! Эти куски говна опасны! Разве ты не видишь⁈ Их обоих надо пристрелить, пока они не доставили нам проблем!

— Сегодня проблем нам доставили не только они, — покачал я головой.

— Я, — Стоун прижал руку к груди, — я хотел как лучше! Почему ты не веришь⁈

— Где пистолет, Стоун? — невозмутимо спросил я.

— Селихов…

— Где?

Стоун похлопал себя по своему промокшему кушаку, осмотрелся вокруг.

— Я не знаю! Наверное… Наверное, потерял.

— Не двигаться обоим.

Стоун и Рид застыли на месте. Снайпер при этом так и не опустил рук.

Я спокойно осмотрел сырой бережок и помутневшее от борьбы этих двоих озеро. Увидел, как ПМ чернеет в грязи у кромки воды.

Когда я пошел к нему, ни Стоун, ни Рид, даже слова не обронили. Казалось, они просто затаили дыхание. Я знал, что никто из этих двоих просто не решится сделать хоть шаг в мою сторону.

Я поднял пистолет. Сунул за ремень.

— Оружия у тебя больше не будет, Стоун.

— Селихов, — возмущенно развел руки ЦРУшник, — да я же…

— А этому скажи, что с сегодняшнего дня ему запрещено выходить из хижины. Даже ссать он будет под присмотром.

— Я… — пытался было сказать что-то Стоун.

— Все, — отрезал я. — Двигайте оба. Я за вами.

— Какого черта это было, Селихов? — спросил Стоун, когда, наконец, вернулся в лагерь.

Я отложил простое лучковое сверло, с металлическим наконечником, которое нашлось у Надира. Взял деревянный клин. Дунул в получившуюся дырочку.

— У меня к тебе ровно такой же вопрос, — проговорил я, откладывая клинышек.

Вечерело. Солнце уже скрылось за горами, и в тени стало совсем прохладно. Небо, уже ставшее на востоке темно-синим, приобрело розоватый оттенок на западе.

Стоуна не было долго. Как только мы вернулись к хижине, он, грязный и все еще мокрый, ушел куда-то на весь остаток дня.

Когда американец не вернулся примерно через час, Фокс начал беспокоиться.

— Он никуда не денется, — сказал я ему тогда. — Вернется. Не боись.

Так и вышло. Хотя не было Стоуна часов, наверное, шесть. И вот, явился.

— Этот гад хотел сбежать! А под раздачу, почему-то, попал я!

— Я уж думал, ты проветришься. Успокоишься, — проговорил я, выбирая новые колышки. — А ты, вон какой обидчивый, оказывается.

Стоун нервно сложил руки на груди.

— Какого хрена ты защищаешь этих сукиных сынов! Они разгромили отряд твоего брата! Продали его в рабство… Они…

— Они пленные, — покачал головой я. — По заслугам получат, когда мы вернемся и следствие выяснит, что они действительно замешены в работорговле.

— А ты думаешь, нет? — нахально кивнул Стоун. — Думаешь, это все Мэддокс?

Я вздохнул.

— Чего ты прикопался? Иди обижайся где-нибудь в другом месте. Работать мешаешь.

Стоун фыркнул.

— Меня раздражает, что ты поверил этому Риду! Этому сукину сыну!

— Я польщен, — я подставил веретено сверла на клин. Прижал подпятником и принялся сверлить новую дыру, — не думал, что тебе так важно мое доверие.

Стоун, уже собиравшийся как-нибудь ответить на мнимый укор, которого он от меня ожидал, осекся. Взгляд его сделался растерянным. Он опустил глаза.

— Да ладно уж. Без него как-нибудь обойдусь, — пробурчал он.

— Ну и славно, — пожал я плечами безразлично.

Стоун тоже вздохнул. Потом присел рядом.

— Неужели ты не понимаешь, что они всё ещё могут быть опасны? Ударят исподтишка, пока мы не ждем.

— Ты так себя успокаиваешь, что ли? — спросил я, работая сверлом.

Сверло, с каждым движением лука, прерывисто жужжало. Железный наконечник прогрызал в податливой смолистой древесине не очень аккуратное отверстие.

— О чем ты? — нахмурился Стоун.

— Ты на них обижен. Вот о чем. Ненавидишь и хочешь мести. Гордость они твою уязвили.

— Единственное, чего я хочу — это выжить, — тряхнул он головой отрицательно. — И, к сожалению, без вас у меня ничерта не получится.

— Ну поздравляю, — пожал я плечами. — Теперь ты хочешь еще и прикончить этих двоих.

— Хуже не было бы, — буркнул он.

— Возможно. Но я советский командир. И не привык убивать тех, кто сдался добровольно.

Стоун засопел, опустив голову.

— Да вы принципиальный человек, господин Селихов, — горько усмехнулся Стоун.

— Я не господин.

— Чего? — он хмыкнул.

— Господа все в Париже сидят.

Стоун цокнул языком и покачал головой.

— Да уж…

Несколько минут мы со Стоуном слушали, как жужжит сверло.

— Этот сукин сын хотел сбежать, — снова заладил он.

— Уверен, если мы спросим его, — я снял сверло, оценил пока еще не сквозное отверстие, — он скажет, что ты хотел его убить.

— Это ложь, — похолодел Стоун голосом.

— Послушай, — глянул я на него. — Мне плевать, кто и чего там хотел. Плевать, кто лжет, а кто нет. У нас есть дела поважнее, чем разбираться со всем этим делом. Просто сейчас я скажу тебе, как будет.

— Да? — нахмурился Стоун. — И как же?

— Ты будешь держаться от них подальше. Они — от тебя. Если ты выкинешь еще что-нибудь — отвечать будешь сам. Если они выкинут что-нибудь. Отвечать тоже будешь ты.

— Чего⁈ Как-то это несправедливо!

— Нормально.

— А если они сбегут⁈

— Пускай, — я качнул головой. — Они либо погибнут в горах, либо их убьют духи. Разбираться никто не будет.

Стоун замолчал и нахохлился.

— Да, Стоун. У них нет мотива бежать. И они это понимают, — проговорил я, не глядя на ЦРУшника, и снова принялся работать сверлом. — А вот у тебя мстить — есть.

Стоун не ответил и в этот раз.

— Ты заинтересован в том, чтобы выбраться отсюда, не меньше нашего, — продолжал я. — А значит, тебе придется отказаться от твоих обид.

Стоун поджал губы. Решился, наконец, глянуть на меня. Я тоже заглянул ему в глаза.

— И поэтому, ты оставишь их в покое, — закончил я.

— Я принял это к сведению, — проговорил он, и голос его сделался холодным. Вкрадчивым. И в нем не было ни капли привычной американцу иронии.

Я не ответил.

Стоун еще некоторое время посидел рядом. Потом встал. Отряхнул сухие, пахнущие дымом шаровары. Видимо, сушил одежду на костре, пока где-то гулял. А потом направился было в сторону хижины.

На полпути, однако, он замер.

— О, — сказал он несколько скучающим голосом. — Глянь-ка. Здоровяк, видать, устал сидеть на своих часах.

Я поднял взгляд.

Громила и правда торопливо спускался с тропы, ведущей выше в горы. Да делал это так шустро, что пару раз мне показалось, что он вот-вот грохнется на землю и остаток пути проделает на собственной заднице.

Громила умудрился спуститься без происшествий и тут же припустил к нам со всех ног.

Я нахмурился. Кажется, что-то было не так.

— А че это он? — спросил Стоун, щурясь от солнца, глядя на приближающегося Громилу.

— Что-то случилось, — проговорил я и поднялся.

— Там… Быстрее… — начал он, задыхаясь, когда приблизился. — Там…

— Тихо-тихо, здоровяк, — ухмыльнулся Стоун. — Продышись сначала.

— Н-некогда мне дышать… — Громила согнулся, оперся руками о бедра, хватая ртом воздух.

— Что там такое? — спросил я. — Докладывай.

— Быстрее, — он поднял голову и посмотрел на меня. — Там Надир возвращается…

— Ну и хорошо, — пожал плечами Стоун. — Ушел засветло. Я думал, придет не раньше, чем завтра. А он видишь как…

— С душманами! — перебил его Громила.

Стоун тут же напрягся. Переменился в лице.

— Чего? — не понял он.

— Надир идет! И вместе с ним шестеро душманов! — сумел, наконец, выпалить Громила.