Он хотел бы разозлиться на него. Хотел бы прогнать. Но не мог. И не хотел. И от этого странные, смешанные чувства обуяли его душу.

Старик помог ему подняться. Мэддокс был тяжёл, и афганец кряхтел, стараясь помочь майору встать на ноги. Но он всё же справился.

Потом подвёл осла. Помог Мэддоксу забраться на него. Мэддокс обхватил шею животного руками, прижался щекой к жёсткой шерсти. Осёл всхрапнул, но не воспротивился. Они двинулись в путь.

Афганец шёл рядом, держа осла за повод. Иногда оборачивался, что-то говорил. Мэддокс не отвечал. Он то проваливался в забытьё, то снова открывал глаза. Один раз ему показалось, что он видит Рида и Харриса, стоящих у дороги. Он моргнул — и видение исчезло.

Они не успели уйти далеко. На тропе, спускавшейся от леса к реке, показались всадники. Их было шестеро. Они ехали не спеша, но, увидев осла с раненым, прибавили ходу.

Афганец, казалось, сначала заволновался, что-то нервно проговорил Мэддоксу. Потом старик взял себя в руки и даже, будто бы немного приосанился, стараясь держаться спокойно и невозмутимо.

Через минуту они окружили их.

Афганец что-то заговорил моджахедам. Говорил быстро, сбивчиво, но осёкся, когда один из всадников — высокий, с обритой наголо головой и безбородым лицом — спрыгнул с коня и приблизился. Мэддокс поднял голову. Он увидел лицо этого человека. Заметил его глаза — холодные, злые, смотрящие на него, как на насекомое.

Мэддокс почувствовал, что даже возмутиться такому взгляду у него нет сил. И ощутил себя жалким. И правда, каким-то насекомым.

Бритый сказал что-то на дари. Мэддокс не понял слов, но понял тон. Это был приказ.

Духи стащили его с осла. Он упал на землю. Афганец пытался что-то объяснить, но его грубо оттолкнули. Бритый стоял над Мэддоксом и смотрел на него свысока. Потом перевёл взгляд на старика.

Если бы Мэддокс знал дари, он бы понял, что Хехад обвинил старика в том, что он предатель. Что он помогает врагу. А за такое предательство наказание — смерть.

Старик побледнел. Упал на колени. Залепетал что-то. Он говорил Хехаду о том, что нашёл этого человека умирающим, что просто пожалел его, что не знал, кто он. Хехад слушал его молча.

Сначала он хотел было просто приказать своим людям расстрелять обоих. Но передумал. Решил, что его люди устали. Что в последние дни они только и видели что грязную реку и пыльную дорогу. И что их стоит повеселить. Да ему самому не мешало бы отвести душу, после того унижения, что Хехаду пришлось перенести от Карима-Паши.

— Аллах милостив сегодня, — сказал он и достал свой кинжал из-за кушака. Кинул его на землю у ног старика и Мэддокса. — Один из вас останется жив. Всевышний решит вашу судьбу.

Старик замер. Его глаза расширились от ужаса. Он смотрел на кинжал, потом на Хехада, потом на Мэддокса.

Мэддокс не мог понять слов Хехада. Но он ясно уловил намерение. И медленно поднялся. Сначала на колени, потом на ноги. Раненое плечо отозвалось болью, но он справился. Поднял кинжал. Посмотрел на старика. Потом на Хехада. Потом снова на старика.

Афганец что-то шептал — может, молитву, может, проклятия. Мэддокс не понимал. Он шагнул к нему. В этот момент взгляд Мэддокса был пустым. В нём не было ни злобы, ни жалости. Только усталость. И решимость остаться в живых.

Астафьев шёл первым. Он и сам не заметил, как вырвался вперёд, оставив за спиной Гаврилова, Климова и Пономаренко. Шагал быстро, почти не глядя под ноги, и внутри у него всё кипело.

Этот прапорщик. Этот самоуверенный, наглый прапорщик. Явился неизвестно откуда, наговорил его людям каких-то сказок про мост и дорогу, и они пошли за ним. Как бараны. Как стадо. А он, лейтенант Астафьев, их прямой и непосредственный командир, вынужден был уйти. Вынужден!

Астафьев сплюнул, поддавшись эмоциям.

Гаврилов, шагавший следом, угрюмо молчал. Климов щурился, пытаясь разглядеть тропу. Пономаренко то и дело поправлял очки и нервно облизывал губы.

Оружия у них было — три автомата на четверых и один пистолет в кобуре Астафьева. Патронов — по неполному рожку на брата. С такими силами штурмовать машину было чистым безумием, но Астафьев гнал эту мысль прочь.

Они спустились по тропе, которая вела к реке. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от скал ложились на камни. Идти становилось труднее — приходилось огибать валуны, перебираться через осыпи. Гаврилов один раз поскользнулся, упал и выругался. Астафьев даже не обернулся. Даже не посмотрел на него, уже не говоря о том, чтобы помочь.

Он думал о машине. Вернее, о том, что лежало в её кабине. Пакет с документами: карты, коды, позывные, частоты.

Если духи уже вскрыли кабину и добрались до пакета, командование узнает, что Астафьев бросил секретную документацию. И тогда никакие заслуги, никакие прошлые ранения, никакие связи не спасут его. От чего? Астафьев даже думать не хотел, от чего…

А если пакет ещё там, он сможет вернуть его. И тогда всё будет иначе. Тогда он станет командиром, который с горсткой людей пробился к потерянной машине и спас документы.

«Это оценят, — думал он. — Непременно оценят, даже несмотря на все неудачи».

Он ускорил шаг.

— Товарищ лейтенант, — подал голос Пономаренко. — Может, передохнём? Клим еле идёт.

— Потом, — бросил Астафьев. — Дойдём до гребня, там передохнём.

Климов ничего не сказал. Он и правда еле плёлся, прищуриваясь до боли в глазах. Без очков он был почти слеп. Пономаренко взял его за рукав и повёл за собой.

Они добрались до невысокого гребня, за которым начинался лес, когда солнце уже коснулось вершин.

И там, внизу, у края простирающейся вдоль берега реки «зелёнки», лейтенант заметил что-то странное.

Астафьев приказал залечь от греха подальше. Сам лёг на живот и осторожно выглянул из-за камней.

Внизу, метрах в пятидесяти, он увидел их. Группу душманов. Шестеро или семеро.

Они стояли полукругом на небольшой поляне у тропы. Кони паслись поодаль. А в центре круга происходило что-то странное. Двое людей — какой-то крепкий здоровяк и афганец — стояли друг напротив друга. Здоровяк держал в руке кинжал. Астафьев подумал, что этот парень точно не местный. Точно не душман.

«Может, наш? — подумал он. — И как он сюда попал?»

Астафьев не мог знать, что видит майора морской пехоты Мэддокса, который готовился вот-вот убить своего спасителя.

Астафьев нахмурился. Он смотрел, как гигант шагнул к афганцу, и всё внутри у лейтенанта похолодело. Он понял, что сейчас произойдёт. И то, что он не мог этому помешать, заставило его сжать зубы так, что аж скрипнуло.

— Отходим, — прошептал он, не желая смотреть, как здоровяк убьёт безоружного. — Только тихо.

Гаврилов начал отползать первым. Пономаренко потянул Климова за рукав. Климов попытался отползти, но его нога задела камень. Небольшой, круглый, он сорвался с места и с сухим стуком покатился вниз по склону. Совсем негромкий звук. Но один из душманов его услышал. Он обернулся и что-то закричал.

— Бегом! — тут же заорал Астафьев.

И они побежали.

Сзади затрещали выстрелы. Пули засвистели над головами, защёлкали по камням. Астафьев бежал, не разбирая дороги. Сердце колотилось аж где-то в горле. Он слышал, как за спиной тяжело дышит Гаврилов, как Пономаренко что-то кричит, как Климов спотыкается и падает.

Он не обернулся. Никто не обернулся.

Они бежали, пока не кончились силы. Астафьев упал за большой валун и замер, хватая ртом воздух. Гаврилов рухнул рядом. Они долго лежали молча, слушая, как стихают позади крики и выстрелы.

Пономаренко и Климова с ними больше не было.

Астафьев закрыл глаза. Он знал, что должен что-то сказать. Что-то правильное. Что-то, что должен был сказать командир и офицер. Что-то, что сказал бы… Селихов?

Но слов не было. Только пустота. И холодный, липкий страх.

Мы вышли к ущелью после полудня. Солнце стояло высоко, но в узкой расщелине между скал царил полумрак. Ветер здесь был не такой, как наверху, — порывистый, злой, он завывал в каменных коридорах и бил в лицо, стоило только приблизиться к краю.