Я стоял на скальном выступе и смотрел вниз. Река шумела где-то глубоко, но отсюда её не было видно — только белёсая пена на камнях угадывалась сквозь тень.

Через ущелье тянулся мост. Или, вернее сказать, то, что от него осталось.

Это были три каната. Два с левой стороны — верхний для рук, нижний для ног, соединённые короткими вертикальными верёвками, кое-где оборванными. Правая же сторона провисла, канаты болтались над пропастью, как гнилые жилы.

Деревянный настил почти полностью исчез — только несколько обломков досок ещё держались на узлах, но ступать на них я бы не рискнул. Ветер раскачивал всё это сооружение, и канаты гудели в потоках воздуха, как струны.

— Весёленькое местечко, — пробормотал Громила, стоявший рядом.

Я ничего не ответил. Вместо этого просто смотрел на мост и прикидывал.

Всё здесь было ровно так, как рассказывал Надир. И план преодоления этой опасной переправы у нас уже был.

Левые канаты ещё держали. Если идти по нижнему, держась за верхний, и если страховать с двух сторон, — пройти можно.

Но чтобы всё получилось, сначала придётся протянуть на ту сторону крепкую верёвку, чтобы остальные могли переправиться туда с минимальным риском для жизни.

Первому из нас придётся совершить «переправу смертника». Человек этот должен быть достаточно лёгок, чтобы его можно было хоть как-то страховать. И достаточно опытен, чтобы справиться со страхом высоты и ветра.

И я давно уже, несмотря на возражения Фокса и Надира, решил, что этим «смертником» придётся быть мне.

— Начинаем подготовку, — сказал я, оборачиваясь к группе. — Времени мало. До темноты нужно успеть переправить всех.

Народ зашевелился.

Надир достал клинья и принялся объяснять, как их вбивать в трещины скалы и вырубать под них место в камне, если понадобится.

Зуев и Садыков помогали ему — таскали камни для упоров, подавали верёвки.

Ковалёв, Седых и Рябов собирали люльку из салазок: укрепляли их дополнительными верёвками, проверяли узлы, натягивали поперечные растяжки, чтобы раненого не выбросило при качке. Харрис и Рид молча им помогали.

Стоун и Надир вместе вязали челнок — простую конструкцию из петель и узлов, которая будет скользить по основной верёвке. Стоун работал молча, умело. На попытки Надира указать ему, «как правильно», по большей части отвечал язвительными колкостями. Правда, отшельник совсем не реагировал на уколы ЦРУшника.

Саша сидел на камне в стороне. Иногда покашливал, но в целом чувствовал себя гораздо лучше, чем вчера. Горохов сидел рядом с ним, отложив костыли. Оба скуповато о чём-то разговаривали.

— Ты уверен? — спросил Надир, когда приблизился к верёвкам моста и без всякого страха посмотрел вниз, в пропасть. — Я много ходил по оврингам высоко в горах. И тут справлюсь.

— Нет, — проговорил я, щурясь от ветра и наблюдая, как канаты моста дрожат на ветру. — Ты килограмм на десять тяжелее меня. Тебя будет сложно страховать. Особенно когда доберёшься до середины.

— Если ты сорвёшься…

— Не сорвусь, — глянул на него я.

Надир поджал губы.

— Я видел, как много ты пьёшь омана в последнее время. Тебе нужно всё больше, чтобы…

— Я не сорвусь, Надир.

Надир вздохнул. Мелко покивал.

— Хорошо. Я буду тебя страховать и…

— Ты займёшься подготовкой люльки. Меня есть кому страховать.

Надир ничего не ответил, спрятал взгляд и отошёл к сапёрам, всё ещё готовившим люльку. По пути свистнул своим псам, рыщущим в округе.

Нужно было торопиться, и как только головную верёвку закрепили на скалах нашего берега, а Надир проверил, как держится конструкция, я отдал приказ готовиться к переправе.

Меня обвязали страховочной верёвкой. К поясу закрепили две оттяжки — правую и левую. Четыре человека должны были держать их с этого берега, фиксируя меня по центру и не давая ветру сбросить в пропасть. Я выбрал Громилу, Фокса, Садыкова и Ковалёва. Последний был самым крепким из сапёров.

К поясу прикрепили основную верёвку — толстую, смазанную жиром, которая станет линией для челнока. Ещё одну, потоньше, привязали туда же — она пойдёт к челноку, чтобы тягать его туда-сюда. Верёвки волочились за мной по земле, тяжёлые, скользкие от жира.

Стоун и американцы должны были держать их в натянутом состоянии, не давать провисать и стравливать по мере моего продвижения.

Я подошёл к краю. Холодный, злой ветер ударил в лицо.

Мост раскачивался. Я видел, как нижний канат дрожит под порывами, как вертикальные верёвки натягиваются и ослабевают в такт ветру.

— Готов, — сказал я и обернулся, обращаясь к страховщикам и пытаясь пересилить гул ветра: — Стравливайте боковые верёвки равномерно! Не давайте провисать! Если дёрну раз — натягивайте! Если два — чуть отпускайте, ясно⁈

— Саня… — Громила шагнул ко мне. — Ты это… Давай там осторожно.

— Не боись, — улыбнулся я. — Нормально всё будет.

Я повернулся к мосту. И сделал первый шаг.

Нижний канат был жёстким, плетёным, и нога не скользила, если ставить её правильно. Я взялся за верхний канат правой рукой. Левая пока была свободна. Ветер рванул меня в бок. Оттяжки натянулись — мои люди на берегу держали крепко. Я качнулся, но устоял.

И тогда я пошёл.

Шаг. Ещё шаг. Я двигался медленно. Вертикальные верёвки, соединявшие верхний и нижний канаты, приходилось перебирать — обходить их, перехватывать руки. Они мешали, путались под локтями. Одна из них, оборванная, болталась на ветру и хлестала меня по плечу. Я не обращал внимания.

Стоило мне преодолеть первые метра три, как я уже перестал разбирать, что шумит громче: ветер, прижимавший меня к канатам, или же река, шумевшая далеко-далеко внизу.

Я равнодушно посмотрел в пропасть. Река казалась отсюда узкой, кипящей линией воды, из которой тут и там выглядывали мокрые валуны порогов и скал. Острые верхушки камней, которые то тонули в пене, то снова показывались из воды, острые, как зубы.

Всё это: камни, река, высота — не страшило меня. Лишь напоминало о том, как дорого может стоить ошибка.

На середине моста голова вдруг поплыла. Я замер. Это не было головокружением от высоты. Это был оман. Вернее, последствие его приёма. Дозы теперь приходилось употреблять чаще, а усталость наступала быстрее. По вечерам часто и сильно болела голова, пусть я и старался не замечать этого.

Но теперь, в момент опасности, тело будто бы решило на мне отыграться за все эксперименты с ним: сердце билось неровно, перед глазами плыли тёмные круги. Ноги на мгновение стали ватными и будто бы очень горячими.

Ситуацию усугубляли и верёвки, растянувшиеся на приличное расстояние. Пусть их и держали натянутыми, но парусность у них была как надо. Приходилось держаться ещё крепче, и это усилие сильнее отдавалось болью в висках.

Я закрыл глаза на пару секунд. Вдох. Выдох. Потом сжал зубы. И пошёл дальше, несмотря ни на что.

— Давай, Саня! — донёсся сзади тонущий в шуме ветра крик Громилы. — Ещё немного!

Оставшиеся метры я преодолевал, не думая ни о чём. Просто переставлял ноги. Просто перехватывал руками. Просто дышал. И наконец, когда до той стороны оставалось уже метра два, я вдруг почувствовал толчок бокового ветра. Такой сильный, что меня прижало к канатам.

Левая страхованная верёвка тотчас же натянулась. Правая — провисла, поддаваясь ветру.

Я не сразу понял, что происходит, обернулся и увидел… Как основной канат, который я тянул, чтобы закрепить на том берегу, провис и выгнулся на ветру в широкую, уходящую метра на два влево, большую дугу.

На противоположном берегу началась неразбериха.

Лишь спустя мгновение я понял, что произошло: кто-то из американцев сплоховал и слишком сильно стравил верёвку. Особо сильный порыв ветра тут же натянул её, и верёвка потянула их за собой.

Потерять её мы не могли, она была привязана к скалам. Однако проблема была не в этом.

Я не сразу понял, кто висит над пропастью, хватаясь за камни. Только спустя мгновение пришло понимание, что это был Рид — он стоял первым.