— Поигрались и хватит, — сказал Стоун равнодушно. — Надо кончать обоих. От них только проблемы будут.

— Отставить, — сказал я.

— Селихов…

— Я сказал, отставить, — глянул я на Стоуна краем глаза.

Стоун не опустил пистолета. Он смотрел на американцев, и в его глазах я видел лишь холодную, спокойную ненависть. Он ненавидел этих людей. Ненавидел всем сердцем, и я понимал, что сейчас им руководит не холодный прагматизм, как бывало чаще всего, а лишь пустые эмоции.

— Вон тот, — Стоун кивнул вдруг на солдата с разбитым лицом, — бил меня. Когда мы ещё шли к посту Махди. Ему казалось, что я слишком громко разговариваю, представляешь? Сукин сын. — Он усмехнулся. — Хорошо, что Гаррет отобрал у него кастет. Иначе ублюдок повыбивал бы мне все зубы.

Я молчал.

Солдат с разбитым лицом умоляюще уставился на меня, едва заметно покачав головой.

— А этот, — Стоун перевёл ствол на снайпера, — когда меня привязывали на ночь как собаку, ставил миску с водой так, чтобы я не мог до неё дотянуться. Я полз к ней, как червяк, а он сидел и смотрел. И ему нравилось… Чёртов садист…

Снайпер не поднял глаз. Он стоял с поднятыми руками и слушал. Вряд ли он понимал слова Стоуна. Но этого явно и не требовалось.

— Эти ублюдки заслуживают по пуле каждый, — закончил Стоун. — И я очень хочу посмотреть, как они свое получат.

— Вот как? И сколько же у тебя пуль? — спокойно спросил я.

Стоун нахмурился и непонимающе зыркнул на меня.

— Что?

— Сколько у тебя патронов в магазине, Стоун?

— Мне что, проверить? — раздражённо бросил американец.

— Так сколько?

Стоун несколько мгновений смотрел на меня. Потом закатил глаза и выщелкнул магазин. Осмотрел. Загнал обратно.

— Пять.

— Вот и прибереги их для душманов. Больше патронов у меня нет.

Стоун выдохнул. Медленно, сквозь зубы, но пистолета не опустил.

— Они будут жрать нашу еду, Селихов. Путаться под ногами. Тормозить нас. Ты сам говорил, что большую группу легче заметить. А теперь нас станет на два человека больше. Ты об этом подумал?

— Нас, возможно, уже заметили.

— Тем более!

— Опусти пистолет.

Он замолчал. И медленно опустил ПМ.

— Проверишь вон тот холм, — сказал я, кивая туда, где Надир подстрелил последнего душмана. — Нужно убедиться, что тот дух мертв.

Стоун открыл рот, чтобы возразить, но наткнулся на мой взгляд. Закрыл рот. Выдохнул. Развернулся и пошёл к холму, пиная попадавшиеся под ноги ветки.

Я остался с американцами.

Солдат с разбитым лицом часто дышал, облизывал губы. Руки у него дрожали — видно было, что он едва держится на ногах. Снайпер стоял неподвижно. Только пальцы чуть подрагивали. Оба ждали.

Я смотрел на них и понимал — они были сломлены. Я видел это в их глазах: пустых снайпера и жалобных, второго, с разбитым лицом.

Опасны ли они? Нет. Опасен тот, у кого есть надежда. Тот, кому есть что терять. У этих двоих ничего не осталось. Даже гордости. Иначе они бы не вышли ко мне. Иначе дрались бы до последнего.

Стоун вернулся через несколько минут. Подошёл, тяжело дыша. Молча покачал головой.

— Тела нет.

Я принял это к сведению. Значит, тот душман, которого подстрелил Надир, всё-таки ушёл. Плохо. Очень плохо.

— Переведи им мои слова, — сказал я.

Стоун посмотрел на меня. Потом на американцев. Губы у него сжались в тонкую линию. Наконец, он выдохнул.

— Хорошо.

Тогда я заговорил:

— Вы пойдёте с нами. Но на лёгкий плен не надейтесь. Придётся работать. Делать всё, что скажут. Оружия вам не дадут. Если кто-то попытается бежать — того пристрелит Стоун. Если кто-то попытается напасть на моих людей — я пристрелю вас лично. Понятно?

Стоун перевёл. Солдат с разбитым лицом судорожно закивал, не дожидаясь конца фразы. Снайпер впервые за весь разговор поднял глаза. Он посмотрел на меня — долгим, пустым взглядом. Потом кивнул.

Стоун, закончив перевод, недовольно глянул на меня.

Я повесил автомат на плечо.

— Как их зовут хоть? — спросил я.

Стоун хмыкнул.

— Снайпер — Рид. А этот, с разбитой мордой, — он кивнул на второго, — этот сукин сын — Харрис.

Мы вернулись к месту боя, когда солнце уже стояло довольно низко. Длинные тени от кедров ложились на лесную подстилку, и в этом полумраке фигуры моих людей казались застывшими, будто вырезанными из тёмного камня.

Громила засёк нас первым. Он стоял на колене у салазок Саши, держа пулемёт наготове. И когда из-за деревьев показались мы со Стоуном, а следом — двое американцев с поднятыми руками, он вытянул шею так, что даже кадык у него выпятился.

— Ого! — Он даже привстал. — Это ещё что за пополнение, товарищ прапорщик?

Горохов, полулежавший под стволом гималайской сосны, поднял голову. Лицо у него было серое от боли. Повязка на ноге пропиталась кровью, но он старался не показывать, как ему хреново. Горохов перевёл взгляд с меня на американцев и обратно. Потом сплюнул.

— Да твою ж дивизию… Это что за пациенты?

Фокс ничего не сказал. Он сидел на корточках, пристроив автомат на колено, и молча разглядывал Рида — снайпера, который стоял с поднятыми руками и смотрел в землю. Фокс оценивал его. Я видел это по тому, как он чуть сощурился, как пробежал взглядом по фигуре, по рукам, по лицу. Он будто бы искал в американце угрозу. И, кажется, не находил.

Американцы выглядели жалко. Харрис — тот самый солдат с разбитым лицом — тяжело дышал, облизывал губы. Опухоль на скуле стала ещё больше, и теперь глаз у него почти заплыл. Рид стоял ровно, но было видно, что он из последних сил не валится с ног.

Надир стоял поодаль, у тел душманов. Волки крутились рядом, обнюхивали убитых. Когда мы подошли, Кара-Тар поднял голову и уставился на американцев. Ак-Тар даже не обернулся. Ему было всё равно.

При виде огромных зверей глаза снайпера расширились от страха, а Харриса и вовсе перекосило.

— Это… — начал было Фокс.

— Пленные, — сказал я.

— Пленные, — хмыкнул Громила. — А чего они такие дохлые? Их что, в плену не кормили?

— Их вообще не кормили, — ответил Стоун, и в голосе его прорезалась злобноватая усмешка. — И я бы продолжил эту традицию.

— И на кой черт они сдались? — буркнул Горохов и едва удержался от того, чтобы скривиться от боли.

— А кто тебя понесёт, такого недееспособного? — пошутил я, но тон у меня был такой, что Горохов явно принял эти слова за чистую монету. — У Фокса с Громилой руки автоматами заняты. Вот я тебе эскорт и подыскал.

— Да пусть только притронутся… — сплюнул Горохов.

— Не-не… Хай его таскают, — рассмеялся Громила, — я такого бугая, как ты, Дима, на себе не попру.

Горохов ничего больше не сказал, а только сплюнул, слишком резко дёрнувшись, и тихо застонал от боли.

— Ладно, — сказал я. — Последнего душмана нет. Ушёл. Недострелили мы его.

Громила с укором глянул на Надира. Тот равнодушно пожал плечами — промазал, мол. Бывает.

— Если не поторопимся, через час лес будет полон душманья, — продолжил я.

— И куда идти? Тем же маршрутом? — спросил Громила.

— Дима теперь не ходок, — спокойно заметил Фокс.

— Кости у меня целы, — огрызнулся Горохов. — Уж дойду как-нибудь.

— И к ночи сляжешь с температурой и потерей крови.

— Да тебя забыл спросить…

— Дима…

— Разговоры, — оборвал я их.

Оба пограничника почти одновременно уставились на меня. Потом Фокс просто отвернулся, а Горохов недовольно засопел, растирая раненую ногу повыше раны.

Пока остальные собирались, а Стоун приказывал американцам нести носилки с Сашей, я приблизился к Надиру.

— Почему ты следил за нами?

Надир поджал губы, глядя, как его Кара-Тар обнюхивает корни ближайшей сосны.

— Хотел убедиться, что вы нормально доберётесь до дороги через перевал.

— Нет, Надир, — покачал головой я. — Ты следил не за этим.

Надир нахмурился и глянул на меня.

— Я… — начал было он.