Горохов стоял, вцепившись в автомат. Его всё ещё трясло. Он переводил взгляд с меня на скалы, потом на Кара-Тара, потом снова на меня. Но взгляд старшего сержанта оставался холодным и сосредоточенным. Он смотрел так, будто сейчас все: и Надир, и волки, и даже я — кинутся на него, чтобы разорвать на клочки.

Фокс стоял перед волкособом. Он застыл без движения, глядя на волка. Лицо у него стало бледное, как бумага. Глаза широко открыты, дышал он часто, но ртом. Он не дёргался. Руки его по-прежнему сжимали автомат, направленный на зверя.

Я кивнул Громиле.

— Дай ему встать.

Он моргнул. Потом шагнул назад. Надир, кряхтя, поднялся. Утёр кровь с губы тыльной стороной ладони. Первым делом он кинулся к Фоксу, взял Кара-Тара за шкирку и оттащил. Зверь не сопротивлялся, но продолжал скалиться, глядя на чужаков.

Фокс от напряжения аж присел. Казалось, у снайпера просто закружилась голова. Он точно решил, что огромный волк вот-вот порвёт его на клочки. И, честно говоря, если б я не вмешался, Снайпер вряд ли бы вышел победителем из такой рукопашной схватки.

Я шагнул к Фоксу. Протянул руку. Он посмотрел на меня — взгляд был осмысленный, хотя и казался немного испуганным. Я протянул ему руку.

— Нормально всё?

Он взялся за неё. Поднялся. Качнулся, но устоял. Ничего не сказал. Я сжал его плечо.

Горохов всё ещё стоял в стороне. Я слышал, как он цедит сквозь зубы что-то неразборчивое. Он смотрел на скалы. Я проследил за его взглядом. Ак-Тар снова вышел из своего укрытия. Он стоял метрах в пятнадцати от Горохова, не приближаясь, но и не отводя глаз. Зверь урчал — низко, утробно и угрожающе.

Надир снова крикнул на дари. Ак-Тар не пошевелился. Тогда Надир шагнул к нему и добавил что-то резкое, повелительное. Волкособ попятился. Медленно, нехотя, развернулся и ушёл за камни. Надир проводил его взглядом и кивнул мне — всё, порядок.

Горохов опустился на корточки. Его всё ещё трясло.

Громила шагнул ко мне первым. Выглядел он так, будто совершенно позабыл и о Надире, и о его волках. Даже разулыбался, показав свои крупные, кривоватые зубы.

— Сашка, ек макарек!

Он подошёл и бесцеремонно сгрёб меня в охапку. Прижал так, что спина хрустнула. Хлопнул по спине — сильно, от души. Я почувствовал, как он дрожит. То ли от выброса адреналина, то ли от облегчения. Может, от того и другого сразу.

— Живой, — добавил он. — Живой, чертяка. Дима, я ж говорил, что его так просто не укокошат?

Фокс подошёл следом. Он не лез обниматься. Протянул руку. Я пожал её. Ладонь у него была холодная, пальцы чуть подрагивали. На лице — ни кровинки, таким оно оставалось бледным. Но уголок рта чуть дрогнул в улыбке.

— Живой, — повторил он слово Громилы.

— Живой, — подтвердил я.

Горохов поднялся с корточек и подошёл последним. Он не улыбался. Лицо у него было серое от усталости и пыли. Под глазами — тени. Он посмотрел на меня, потом на Надира, который стоял и стирал кровь с губы. Потом коротко, сдержанно пожал мою руку и тут же отпустил. Ничего не сказал. Я промолчал тоже.

Я обвёл всех взглядом. Никого из группы Альфа. Лишь пограничники.

— Как вы сюда попали? — спросил я строго. — Как меня нашли? Где Веденин и его люди?

Фокс отвёл взгляд. Он смотрел куда-то в сторону, на камни. Делал вид, будто разглядывал там что-то важное. Но на деле я видел, что он просто сторонится смотреть мне в глаза.

Громила расплылся в улыбке — довольной и почти мальчишеской.

— А мы, Саня, дезертировали! — сказал он. — Решили тебя вытащить и сбежали от Веденина! Ну и вытащили! Ну… Почти вытащили.

Я нахмурился.

— Что, говоришь, вы сделали? Дезертировали?

Громила открыл рот, чтобы что-то сказать, но осёкся. Кажется, только сейчас до него начало доходить, что ответ мне не понравится.

— Именно что дезертировали, Селихов.

Голос раздался из-за камней. Стоун вышел на открытое место, держа руки на виду. Он двигался не спеша, с какой-то типичной для него спокойной, почти ленивой уверенностью.

Остановился Стоун в нескольких шагах от нас. На лице его играла лёгкая усмешка. Он обвёл взглядом всю картину: Громилу, который всё ещё придерживал меня за плечо, бледного Фокса, Горохова с его кислым, как простокваша, лицом. Даже Надира с разбитой губой. Задержался взглядом на мне.

— Ведь вы своих не бросаете, — добавил он. — Верно?

В хижине пахло дымом и травами. Надир развёл огонь в очаге по новой и повесил на огонь котелок с чистой ключевой водой. Волков он оставил снаружи — сказал, что им нужно остыть после драки. На самом деле, думаю, он просто понимал, что пограничникам и волкособам лучше пока побыть порознь.

Мы расселись кто где. Надир раздал еду: вчерашние лепёшки, сушёное мясо, размоченное в горячей воде, и травяной чай. Пахло сытно, и я вдруг понял, что зверски голоден.

Громила вгрызся в лепёшку первым. Прожевал, кивнул Надиру и, не дожидаясь, пока остальные приступят к еде, заговорил с набитым ртом:

— Ну ты даёшь, отец. Я тебя с ног снёс, а ты че? Даже не обидишься?

Надир пожал плечами, утирая разбитую губу.

— Хороший был удар. Быстрый. Такого я не ждал.

— Я ж тебя за духа принял! — Громила аж подался вперёд. — Мы на дым шли. Думали, мож, товарищ прапорщик костёр развёл. И тут такая картина: хибара и из неё дух выходит. Ну чего мне в таком случае было делать?

— Головой подумать, — тихо заметил Фокс с моего топчана.

Все рассмеялись. Даже Горохов, сидевший у очага, хмыкнул и покачал головой.

Громила начал в красках описывать, как они шли через лес, как увидели дым в горах. Как пошли туда, как подбирались к хижине.

Я слушал его, наблюдая за лицами остальных. Надир держался свободно. Он сидел, скрестив ноги по-турецки, пил чай и не выказывал ни страха, ни настороженности. Будто советские солдаты в его доме были делом привычным.

Громила же развалился у огня так, словно век тут сидел и занимал сейчас своё совершенно законное место. Он шутил, смеялся, хлопал себя по колену.

Стоун тоже был в своей тарелке. Он сидел чуть поодаль, привалившись спиной к сундуку, и лениво улыбался, когда Громила в очередной раз загибал что-то смешное.

Угрюмо молчал только Горохов. Он сидел, уперев локти в колени, жевал лепёшку и смотрел в огонь. Иногда переводил взгляд на Громилу и качал головой. Один раз поймал мой взгляд, но тут же отвёл глаза.

В конце концов Громила заспорил с Гороховым о том, как прошла их первая ночёвка.

Пусть за всем этим явно стояла какая-то забавная история, я в большей степени обратил внимание на то, что они именно что заспорили.

Прибыв на Рубиновую и немного окунувшись в местные порядки, я бы никогда не подумал, что Громила, который раньше ходил перед Гороховым по струнке, теперь может так открыто перед ним выпендриваться.

— Не спал я! Говорю ж! Не спал, — оправдывался Громила.

— Ага… Конечно… Слышал я, — мрачно заявил в ответ Горохов.

— Хочешь сказать, я сам вызвался стоять на часах и задрых?

— Фокс так сказал, — Горохов кивнул на снайпера.

— Серьёзно, Тёма? Ты так сказал? — обиделся Громила.

— Сказал, — пожал плечами тот.

— А-а-а вот нечего брехать! — мотнул головой Громила и отхлебнул из чашки похлёбки с мясом. — Я ж даже не присел! Как стоял, так и стоял.

— И храпел, — хмыкнул Фокс.

— Свистишь!

Фокс вздохнул:

— И что потом было? Под утро?

Громила переменился в лице и нахмурился.

— Да че было? Ну… Все проснулись и мы дальше пошли.

— Нет. Перед этим.

— Перед этим вы спали!

Фокс улыбнулся.

— Перед этим я проснулся и увидел, как ты, привалившись спиной к скале, стоишь, голову повесил. И храпишь, как паровоз. Я тогда тебя будить не стал. Сел рядом и стал ждать. Через час ты сам очнулся, посмотрел на меня и говоришь: «Чего не спишь? У меня всё под контролем».

Громила нахмурился. Собрал лоб в складки. Потом развёл руками: