Сначала я не понял, что мы пришли. Просто Надир остановился у скальной стены и опустил палки салазок. Я остановился тоже. Огляделся. Ничего. Камни, осыпь, скала. И тут я разглядел вход.

Хижина Надира представляла собой углубление в скале — естественная пещера, расширенная и закрытая спереди стеной из грубого камня на глиняном растворе. Дверь — тяжёлая, деревянная, обитая вытертой бараньей шкурой. Над входом нависал скальный козырёк, так что сверху, с горы, заметить хижину было невозможно. Даже снизу, с тропы, можно было пройти мимо, если не знать, куда смотреть.

Надир толкнул дверь. Та отворилась без скрипа — видимо, петли были хорошо смазаны жиром.

Внутри стояла кромешная тьма. Я слышал, как Надир прошёл вглубь, как чиркнул кремень, как вспыхнул трут. Через несколько мгновений зажёгся масляный светильник — глиняная плошка с фитилём. Огонёк был слабый, но мне хватило, чтобы разглядеть помещение.

Пол — глиняный, плотно утрамбованный, застеленный старыми коврами и войлочными подстилками. У дальней стены очаг из камней. Над ним, в потолке, чернело отверстие для дыма.

Два топчана у стены, оба застелены одеялами из верблюжьей шерсти. Два сундука — старые, деревянные, с потёртой резьбой. Вдоль стен, в нишах, выдолбленных прямо в скале, стояли глиняные горшки и берестяные коробки. Пучки сухих трав свисали с потолочной балки.

На стене висел старый ковёр с геометрическим орнаментом — выцветший, но когда-то явно дорогой. В углу я заметил несколько медных тазов и большой глиняный кувшин с водой.

Волки вошли следом. Ак-Тар сразу направился к очагу и лёг на свою подстилку — старую кошму, протёртую до дыр. Кара-Тар задержался у двери. Покрутился, понюхал воздух и только потом улёгся, положив морду на лапы.

Мы с Надиром подняли Сашу и перенесли на топчан. Брат метался в жару. Лицо у него было бледное, в испарине. Губы потрескались. Он что-то бормотал, но слов я разобрать не мог. Надир наклонился над ним. Пощупал лоб тыльной стороной ладони. Приложил ухо к груди, послушал дыхание. Потом выпрямился.

— В лёгких много дыма. Нужен отвар. Приготовлю утром.

Я кивнул. Надир отошёл к сундуку. Достал оттуда свёрток — чистую тряпицу, смочил её водой из кувшина и протянул мне.

— Вот. Чтобы сбить жар.

Я принял тряпку. Саша вздрогнул, когда холодная ткань коснулась его кожи, но не проснулся. Только дыхание на секунду сбилось и снова выровнялось.

Надир подошёл к другому сундуку. Вынул глиняную миску, налил в неё что-то из котелка, стоявшего у очага, и протянул мне.

— Тёплая еда.

Я, немного помедлив, принял.

— Спасибо.

Похлёбка была тёплой. Сушёное мясо, чечевица, что-то ещё — какие-то травы или коренья. Я ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Я доел всё до последней капли и вернул миску.

Надир дал мне воды. Я пил долго, большими глотками. Вода была холодная, чистая.

— Второй топчан твой, — сказал он. — Спи. Я приготовлю для твоего брата снадобье. Если он подышит им, станет лучше.

Я посмотрел на него. В свете масляного светильника его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева — резкие морщины, глубокие тени под скулами. Глаза блестели, но в них не было угрозы.

Я сел на топчан. Стянул сапоги и размотал портянки. Надир предложил просушить их над очагом, в котором развёл огонь.

После я положил автомат рядом, на пол, так, чтобы можно было дотянуться в любой момент. ПМ оставил под подушкой — свёрнутой в несколько раз старой попоной.

Надир сидел у очага. Он подбросил в огонь ещё несколько щепок. Тени быстрее заплясали по стенам. Волки спали — Ак-Тар свернулся калачиком, Кара-Тар вытянулся во всю длину, прижавшись боком к ноге хозяина.

Я лёг. Одеяло пахло сухой травой и дымом. Тело ныло от усталости, бок пульсировал тупой, привычной болью. Руки дрожали — то ли от омана, то ли оттого, что я наконец-то позволил им расслабиться.

Завтра я решу, что делать дальше. Как выходить к своим. Как не подставить Надира и не попасть в лапы Карим-Паши. Завтра.

Я закрыл глаза.

Подумал сначала, что из-за омана так легко не засну. Что проворочаюсь полночи, слушая дикое бдение собственного сердца.

И провалился в темноту — глубокую, без сновидений.

Проснулся я от голосов.

Свет в хижине был серый, утренний. Он просачивался сквозь щели в кладке, рисовал на глиняном полу бледные полосы. В очаге ещё тлели угли. Я приподнялся на локте.

Надира в хижине не было. Волки лежали на своих подстилках. Ак-Тар, светлый, поднял голову и посмотрел на меня. В его взгляде не было угрозы — только внимание. Кара-Тар, тёмный, повернулся и заурчал, обнажив клыки.

Я приложил палец к губам — тихо, мол. Не балуй. Кара-Тар, будто распознав жест, тут же замолк. Пёс не расслабился, но рычать перестал. Медленно, с достоинством, облизнулся, не сводя с меня своих волчьих глаз.

Голоса снаружи доносились отчётливо. Говорили на дари. Один голос принадлежал Надиру — спокойный, но не очень приятный, какой-то каркающий. Другие — двое или трое — были мне не знакомы.

Они переговаривались негромко, и я различал интонации: не враждебные. Так говорят люди, которые знают друг друга давно, но не являются друзьями.

Я глянул на Сашу. Брат спал на соседнем топчане. Одеяло сбилось, одна рука свесилась вниз. Дышал он всё так же тяжело, но жар, кажется, немного спал. Лицо было бледным, но уже не таким потным. И в этот момент я надеялся, что он не издаст ни звука.

Не выдаст нас.

Потом я взял ПМ из-под попоны. Снял с предохранителя. И босиком, стараясь ступать бесшумно, подобрался к дальней стене. Там, между кладкой и скалой, была узкая щель — вентиляционное отверстие, сквозь которое тянуло холодным утренним воздухом.

То, что я увидел снаружи, заставило меня нахмуриться.

Надир стоял у входа в хижину. Руки скрещены на груди. Перед ним стояли трое спешившихся всадников, придерживая своих лошадей за поводья.

Одеты они были в чапаны. Носили автоматы и винтовки за спиной. У одного на поясе висел старый советский подсумок. У второго — кинжал с костяной рукоятью. Третий обмотал голову и лицо арафаткой. Кони у них были низкорослые, мохнатые — из тех, что хорошо ходят по горным тропам.

Разговор шёл свободно. Один из всадников что-то сказал, и Надир кивнул. Потом Надир вынул откуда-то из-за пазухи небольшой мешочек и передал ему. Всадник развязал, заглянул внутрь, кивнул. Взамен он передал Надиру свёрток. Надир развернул. Внутри — какие-то мешочки. Он развязал один. Набрал жменю содержимого. Это было зерно. В остальных мешочках, поменьше, — может, соль или патроны.

Я смотрел и не двигался, стараясь не издавать ни звука.

Они попрощались с Надиром, вскочили на коней, развернулись и пошли рысью вниз по склону. Цокот копыт быстро стих. Надир проводил их взглядом, постоял ещё немного и повернулся к двери.

К этому моменту я сел на топчан. Пистолет держал на колене, стволом в пол. И стал ждать.

Надир вошёл. Увидел меня с оружием. Остановился у порога. Волки тут же поднялись, но он жестом успокоил их.

— Ты проснулся, — сказал он.

— Почему ты не сдал им меня?

Надир долго, очень долго смотрел на меня. Потом прошёл к очагу, присел, подбросил щепок в тлеющие угли. Огонь ожил. Тени вновь заплясали по стенам.

— Это были люди Карим-Паши, — сказал он наконец. — Из племени Ахмадзай. Я время от времени торгую с ними. Меняю дурман и лечебные травы на муку. Иногда на патроны.

Я молчал.

— Между нами нет вражды, — продолжил он. — Их племя никогда не воевало с моим. Они служат Карим-Паше, потому что он силён. Потому что так сложилось. Но они не резали моих соплеменников. И я не воюю с ними.

Его слова походили на правду. Потому что стройно ложились в картину этой войны.

Я долго воевал в Афганистане и неплохо знал местные порядки. Если советские солдаты дрались с представителями местных народов, это не значило, что они воевали со всеми этими народами.