— Если ты надеешься на какую-то помощь взамен на твою доброту, — начал я, — то ее не будет.

— Помощь, оказанная в нужный момент, хорошо переубеждает людей, — едва заметно пожал плечами Надир.

— Нет. Меня не переубедит. Поэтому ты можешь уйти, пока не поздно.

— Хорошо, — кивнул Надир и не сдвинулся с места.

— Ты будешь держать своих псов подальше от меня и моего брата.

— Это равносильно тому, — покачал он головой, — что я попрошу тебя держать подальше от меня твоего брата. Они — моя семья и…

— Я с радостью бы согласился держать его подальше от тебя, — покачал я головой.

Надир осекся. Потом как-то обреченно засопел.

— Хорошо.

— И сам ты будешь на виду. Сделаешь хоть что-то подозрительное, и я сочту это угрозой. Мне и брату.

Он кивнул. Потом сказал:

— Нужно идти сейчас, если мы хотим добраться до моего дома к полуночи.

— И еще, ты расскажешь мне, — хмыкнул я, — на кой черт ты стащил мои галеты из вещмешка.

Стоун лежал на гребне и смотрел вниз. Камень под локтями был холодный, нагретый за день песок уже остывал, и холод этот забирался под одежду, напоминал о ночёвке без костра.

Рядом, вжимаясь в пыль, лежали трое советских солдат. Громила по правую руку, Горохов по левую, Фокс чуть в стороне, пристроив свой автомат с оптикой на обломок скалы.

Внизу, в долине, догорало поместье Махди.

Стоун поднёс бинокль к глазам. Оптика была старая, советская, с потёртым стеклом, но видимость оставалась сносной. Он разглядел чёрный остов главного дома, обрушенную крышу, обугленные балки, которые торчали, словно рёбра мёртвого зверя.

Хозяйственные постройки выгорели дотла. От саклей остались только глиняные коробки без крыш. Дым поднимался столбом — серый, жирный, подсвеченный снизу тлеющими углями.

Во дворе копошились люди.

Стоун насчитал пятерых у главных ворот, ещё троих внутри, у дальней стены. Все были вооружены.

Одного из них, того, что раздавал приказы, Стоун узнал сразу. Жесты у него были скупые, точные — так двигаются офицеры, привыкшие к тому, что их слушаются. Это был Карим-Паша. Стоун хорошо запомнил его, когда этот человек в единственный раз приезжал на пост Махди. Тогда он показался Стоуну человеком опасным. Сейчас, на пепелище, среди трупов и руин, он выглядел ещё опаснее.

Стоун опустил бинокль. Прикрыл глаза на секунду. Перед внутренним взором встала картина, произошедшая на глазах Стоуна на второй день после прибытия группы Мэддокса на пост.

В тот раз Мэддокс снова вышел из себя. Стал угрожать Махди связями в ЦРУ.

— А что скажет ваше правительство, — с ленцой ответил тогда работорговец, — когда все узнают, что в Афганистане работает ЦРУ? А когда выясняется, что сотрудники американской разведки занимаются работорговлей? Я знаю многое и многих. В том числе и в новом правительстве. В Кабуле. А еще не привык доверять собственной памяти. Я привык записывать.

Сначала Стоун не придал этим словам работорговца особого значения. Но однажды он спросил Махди о том, не боится ли он Карима-Пашу.

— Карим-Паша серьезный человек, — сказал тогда Махди. — И опасный. А еще — умный. А умный человек знает, где черта, которую лучше не переходить.

— Даже умные люди, — ответил тогда Стоун, — могут делать глупости, когда все идет совсем не по плану.

Махди хмыкнул.

— Вы правы. Но у Карима-Паши есть свои секреты. И он очень не хочет, чтобы о них кто-нибудь узнал. Особенно Советы.

— И вы, дайте угадаю, — рассмеялся Стоун. — Эти секреты знаете.

— Лучше, — Махди горделиво приподнял бороду. — Я ими владею.

И тогда Стоун понял: хитрый, хвастливый гад Махди собирал компромат на всех, с кем имел дело. Вот почему он так спокойно дал Стоуну сбежать. Вот почему сразу исчез с поста, после перестрелки с людьми Мэддокса. Даже Карима-Пашу дожидаться не стал.

Поганец спешил домой. Знал, что Карим-Паша будет вне себя от ярости, и торопился напомнить ему, кто владеет его секретами.

Стоун понял это еще будучи в плену. Увидел возможность, когда Селихов не раскрыл его остальным спецназовцам. И если сначала его желание заполучить эти бумажки походило на отчаянный глоток воздуха, на который надеется утопающий, то позже, когда он повел за Селиховым этих мальчишек и прошел мимо поста, оно превратилось в цель.

Махди не было на его собственном посту, но был Карим-Паша. И это обстоятельство помогло Стоуну сложить два и два.

Вот только сейчас все его надежды вновь вернуться в США и выторговать себе свободу и сносную жизнь в обмен на то, что хранилось у Махди, рухнули в один момент.

Если и был какой-то сейф, в котором Махди хранил свой компромат, то теперь он исчез. Стена рухнула. Обгоревшие доски погребли под собой все секреты работорговца, а люди Карима-Паши выставили вокруг этого места свой дозор.

Призрачный шанс превратился в туманный, но теперь развеялся по воздуху, будто бы его и не было.

Он открыл глаза.

Громила рядом с ним завозился, приподнялся на локтях, вгляделся в долину. Лицо у него было красное от напряжения, на скулах ходили желваки. Стоун заметил, как пальцы пулемётчика сжимаются и разжимаются на ремне РПК — тело здоровяка требовало действия, не могло лежать без движения. Он вообще был такой, этот Громила. Простой. Прямой. Если друг в беде, надо идти выручать. Все остальные мысли приходили к нему потом, с опозданием.

— Ну и чего мы ждём? — голос у Громилы дрогнул. Он пытался говорить тихо, но у него не очень получалось. — Надо идти туда. Вдруг он там? Вдруг его схватили, а мы тут прохлаждаемся?

Горохов не повернул головы. Он лежал слева от Стоуна, уткнувшись подбородком в сложенные руки, и смотрел на пепелище с выражением угрюмой обречённости. За то время, что они шли через горы, он осунулся. Под глазами залегли тени. Кожа посерела от пыли и усталости.

Стоун видел таких людей раньше — они принимали решение и потом несли его на себе, даже когда решение оказывалось неправильным. Горохов согласился на эту самоволку, но сейчас, глядя на дымящиеся руины, он корил себя за это согласие. И от этого становился только злее.

— Куда идти? — проговорил он. Голос у него был глухой, как из бочки. — Туда? К духам? Ты видишь, сколько их там набежало? Видишь?

— Вижу. И что теперь? Просто сидеть и смотреть?

— А что ты предлагаешь? — Горохов рывком повернулся к Громиле. Глаза у него сузились, ноздри раздулись. — Спуститься вниз, постучаться в ворота и спросить: «Извините, вы тут нашего прапорщика не видели? Да-да, того самого, что спалил эту вашу крепость ко всем чертям. Ну так что? Не видели?» — он выдохнул. — Все. Мы опоздали. Там пепелище. Если Селихов был там, он либо выбрался, либо нет. Мы ему уже не поможем.

— Не поможем? — Громила сел, уже не скрываясь от нежелательных глаз. Пыль взвилась вокруг него, осела на плечах. — А зачем мы тогда шли? Зачем дезертировали? Чтобы просто посмотреть и назад повернуть?

Фокс не произнёс ни слова. Он лежал у камня, прильнув щекой к прикладу, и медленно водил стволом по склонам. Его лицо оставалось спокойным, почти безмятежным. Но Стоун заметил, как напряжены плечи снайпера, как пальцы левой руки чуть сильнее, чем нужно, сжимают цевьё. Фокс не спорил. Не поддерживал. Он ждал, когда эмоции выплеснутся и можно будет говорить по делу.

Стоун понимал его. Он и сам ждал.

Стоун перевёл взгляд на пограничников. Громила сверлил глазами спину Горохова. Горохов смотрел в землю и жевал губу. Фокс по-прежнему вглядывался в прицел. Три мальчишки. Девятнадцать-двадцать лет. Храбрые, обученные, но растерянные. Они привыкли, что рядом есть командир. Что Селихов всегда где-то рядом. Но сейчас его не было.

Стоун видел эту растерянность в том, как Громила сжимал кулаки, не зная, куда их приложить. В том, как Горохов хмурился и злился. В том, как молчал Фокс.

Он мог их использовать. Должен был.

— Можно вопрос, парни?

Он заговорил тихо. Почти лениво. Так, словно они сидели не на гребне над вражеским кишлаком, а в баре за кружкой пива. Громила обернулся на голос. Горохов поднял голову. Фокс оторвался от прицела и посмотрел на Стоуна — долгим, изучающим взглядом.