Шлангер был небольшой саблей длинной в полметра, с чашечкой, защищавшей руку, величиной с тарелку для супа. Нанести шлангером серьезную рану было так же трудно, как и ржавой пилой. Уколы же во время таких дуэлей были строжайше запрещены.
Схватку как таковую смотреть неинтересно: дуэлянты не демонстрируют ни движения, ни мастерства, ни изящества. Побеждает всегда тот, кто физически сильнее, кто дольше выдержит: не так-то просто размахивать здоровенным кухонным тесаком, стоя в неестественной позе, да еще завернувшись в стеганое одеяло!
Для немецкого студента такая дуэль была настолько же обычна, как для английского -участие в матче по регби. Можно вспомнить, что Отто фон Бисмарк, впоследствии прозванный «Железным канцлером», провел 25 дуэлей только за время обучения на первом курсе Геттингенского университета.
Каждый третий немец, которого вы встретите на улице, носит и будет носить до самой смерти следы тех десятков дуэлей, на которых он дрался в студенческие годы. Немецкие дети играют в «мензур» в детском саду, отрабатывают ее навыки в школах.
Надо заметить, что немецкая практика нанесения ран, оставляющих максимально заметные шрамы, любопытным образом перекликается с обычаями самых отсталых африканских племен.
Шрамы на лице от шлангера получаются уродливые, но они привносят во внешность любого человека некий бравый оттенок. По своей способности создавать у людей ложное впечатление о характере собеседника они стоят пары военных кампаний.
Именно такие безопасные шрамы и были на лице у Кальтенбруннера.
Низкий, громкий голос начальника секретной службы вполне соответствовал его громадной, мощной фигуре.
В кабинете эсэсовца все веяло классической солидностью. Тяжелые стулья с резными спинками, массивный письменный стол, ковер на полу, многорожковая хрустальная люстра. В таком антураже не хотелось суетиться и мельчить…
Стол Кальтенбруннера был завален книгами, по которым начальник секретной службы пытался изучать Россию Сталина. Людвиг заметил тут солидный том «Россия: дикая и цивилизованная» (1877 г. выпуска), это была книга, принадлежащая перу некоего «В. Р.» — вероятно весьма содержательный труд; а также «Записки англичанки в России, написанные леди, проведшей в стране десять лет», выпущенные в свет в 1855 году.
И несколько сочинений российских диссидентов: два обширных политических трактата С. Степняка: «Россия под властью царей» (1885 г.) и «Русское крестьянство» (1888 г.) и так же «Мемуары» прославленного русского радикала, Александра Герцена (1812–1870).
Уделял Кальтенбруннер внимание и Великобритании. Об этом говорил солидный пятитомник «Жизнь принца-консорта», под авторством сэра Т. Мартина (1875–1880). А также «Двадцать лет при дворе» Элеоноры Стенли (1916 г выпуска)
Не теряя времени, хозяин кабинета сразу приступил к делу. Документы, выкраденные из английского посольства в Анкаре, были тотчас же разложены на его письменном столе. Кроме Кальтенбруннера и Мойзиша, в комнате находилось ещё четыре человека. Людвига не познакомили с ними.
— Эти документы, — сказал Кальтенбруннер, — могут иметь громадное значение, если они подлинные. Господа, находящиеся здесь, — эксперты, они определят, подлинные ли это документы. Что касается вас, — он повернулся к посольскому работнику, — то вы должны рассказать нам все, что знаете об операции «Цицерон». Мы составили целый список вопросов. Перед тем как отвечать, тщательно обдумайте каждый из них, а затем уже давайте как можно более полные ответы. Очень вероятно, что все это только хитрая ловушка. Поэтому каждая, даже самая мелкая деталь операции может оказаться решающей для проверки этого предположения.
Один из экспертов включил магнитофон, стоявший на отдельном столике, — каждое слово, которое атташе по культуре из Анкары произнесет во время этой беседы, будет записано. Затем четыре специалиста начали наперебой задавать свои вопросы. Приблизительно через час Людвиг попросил дать ему немного передохнуть. Потом они снова стали задавать вопросы, и так продолжалось ещё часа полтора.
Тем временем фотопленки были отправлены в лабораторию, и вскоре результаты тщательно выполненного исследования принесли Кальтенбруннеру.
Чтобы добиться наилучшей резкости, печатали снимки при помощи сильно задиафрагмированного объектива большой светосилы с расстояния около 130 сантиметров. Для освещения были использованы портативные фотолампы с рефлекторами.
Исследование первичных пленок показало, что четыре из них американского, а одна германского происхождения. Все они были немного недодержаны, но это не отразилось на четкости изображения. Каждый кадр имел отличную резкость.
Фотографировал, по всей вероятности, опытный специалист, настоящий профессионал, но в большой спешке. Принимая во внимание все, что Мойзиш говорил раньше, казалось маловероятным, хотя и не невозможным, что эти снимки сделаны одним человеком без посторонней помощи.
Скорей всего тут поработала целая команда.
Именно это больше всего и беспокоило Кальтенбруннера и давало ему некоторое основание видеть тут хитрую ловушку со стороны англичан.
Но когда начальник секретной службы брал тот или иной документ и ещё раз убеждался в важности его содержания, он, как и Мойзиш, переставал сомневаться в его подлинности.
Исчерпав, наконец, список своих вопросов, эксперты ушли, и Людвиг остался один на один с Кальтенбруннером.
— Садитесь, — пригласил тот.
Атмосфера стала менее официальной. Теперь Мойзиш уже не был человеком, которого лично допрашивал всемогущий начальник секретной службы. Когда Кальтенбруннер своим громким голосом возобновил беседу, они оба сидели в удобных креслах, и разведчик чувствовал себя гораздо лучше.
— Я послал за вами специальный самолет в Софию потому, что хотел видеть вас раньше, чем вы побываете у Риббентропа. Не знаю, догадываетесь ли вы, что Риббентроп не принадлежит к числу ваших лучших друзей. Он не может питать к вам симпатий хотя бы потому, что вы ближайший сотрудник фон Папена, а о том, как Риббентроп ненавидит фон Папена, кажется, нет необходимости рассказывать вам. Министр иностранных дел постарается использовать операцию «Цицерон» лишь в своих целях. Я не собираюсь позволить ему это. Операцией «Цицерон» будет заниматься только моя служба. Что касается использования этих материалов как с политической, так и с военной точки зрения, то мы должны ещё повременить. Все будет зависеть от того, как развернется операция в будущем. Риббентроп до сих пор твердо убежден, что агент подослан англичанами. Я хорошо знаю Риббентропа — он будет стоять на своем из простого упрямства. Во всяком случае, пройдет немало времени, прежде чем он изменит свое мнение, а ценнейшие разведывательные данные будут лежать в его столе, не принося никакой пользы. Этого нельзя допустить, и я добьюсь у самого фюрера, чтобы операцией «Цицерон» занималась только секретная служба. Поэтому в будущем вы должны выполнять мои указания, и только мои. Вы не должны больше принимать деньги для уплаты Цицерону от министерства иностранных дел. Кстати, те четыреста тысяч долларов, которые вы получили на днях, послал я. Надеюсь, они благополучно прибыли?
Людвиг ответил утвердительно. Затем хозяин кабинета совершенно ясно дал понять, что Мойзишу надо точно знать, чьи приказания он должен выполнять и чьи не должен. Иначе неразбериха, которая непременно возникнет из-за этой неясности, может поставить под угрозу все дело.
— Операция «Цицерон» доставляет мне массу хлопот особенно потому, — добавил Людвиг, — что для сохранения тайны мне самому приходится выполнять всю канцелярскую работу. Вообще все это требует огромного напряжения сил. Если вы хотите, чтобы я продолжал работу, постарайтесь, пожалуйста, избавить меня от бесконечного потока запросов и инструкций, исходящих от различных ведомств. Я просто не в состоянии справиться со всей этой дурной писаниной.
Кальтенбруннер обещал разведчику, что этого больше не будет, что он добьется от фюрера решения вопроса о том, кто должен заниматься проведением этой операции.
