Совершенно вымотанный дорогой, но с добычей, он вернулся ночью. Мари встретила его в сенях, Павел и Лида давно спали. Она приняла кур, покачала головой:

— Живые хоть?

— Живее всех живых. — Юра развязал мешок, оттуда высунулась наглая рыжая голова. — Вот эта — главная зачинщица. Всю дорогу орала, глаз не сомкнуть, сквозь мешок, через рубашку, всего расцарапали, активистки. Надеюсь, яиц будет столько же, сколько квохтанья.

Мари довольно фыркнула, унося кур в хлев. А Юра прошёл в избу, скинул шинель, достал из-за пазухи свёрток:

— Это тебе.

Она развернула — бумага. Хорошая, плотная, для рисования. Подняла глаза:

— Откуда...

— Обещал ведь, — буркнул Юра, отворачиваясь к печи греться. — Павлу тоже есть. Потом отдам. А там, в планшете, лекарства.

Мари долго смотрела на бумагу. Потом сказала тихо:

— Спасибо.

И это слово значило больше, чем все остальные.

— Доктор на неделе приедет. Я с одним поговорил, в городской больнице. Лиду туда надо, дома мало что сделать. Но он приедет, послушает, сборов хороших привезёт, расскажет, как давать. А пока что вот эти. Если жар — уксусные компрессы, обтирать. Горчичники, сбор заваривать, пить как можно чаще, следить, чтоб не мёрзла, ела. Пока так. Володе телеграмму отправил, разберёмся. Завтра пойду к Михалычу, надо перегородку сделать, чтоб печь в две комнаты, посоветуюсь с ним.

— Ты есть будешь? Кашу? — Юра только с её вопросом понял, насколько он был голодный, за всей суетой он не ел весь день. — Сейчас сообразим, сало есть, сыра немного, я достану, а ты подкинь пока дров немного в печь, потихоньку. Лида засыпает трудно, кашель бьёт, она только недавно успокоилась.

Они сидели вдвоём: Мари у керосинки что-то рисовала карандашом, Юра ел и смотрел на неё.

— Не спится? — спросил Юра.

— Я хотела дождаться новостей, а сейчас уже и ложиться не хочется, — пожала она плечами. — Может, сбор заварить, чтоб настоялся?

— Валентин, доктор, сказал давать горячим. Не говорил настаивать, посмотри в планшете, там со сбором бумага есть, должно быть написано.

Она открыла планшет, достала пакет и прикреплённую верёвкой бумагу, вчитываясь. Юра молча взял тарелку с ложкой, пошёл поставить воду. Взял шаль, накинул ей на плечи.

— Не сиди долго, рано разбудят.

— Спокойной ночи, Юр. — В её взгляде было что-то новое, непонятное, но, засыпая, Юра улыбался, потому что этот взгляд напоминал ему ту Мари, которую он знал раньше.

Наутро Юра ушёл к Михалычу. Сначала домололи дрова, потом Михалыч повёл его в столярку — старый сарай в глубине двора, где пахло стружкой, деревом и ещё чем-то тёплым, мастеровым.

— Смотри. — Михалыч распахнул дверь. — Верстак вон, рубанки, стамески. Пилы есть. Я тут редко теперь, спина не даёт, возраст. А ты, ежели хочешь, пользуйся. За помощь по хозяйству, считай, договорились.

Юра прошёлся, потрогал верстак. Он был крепкий, дубовый, не шатался. Инструмент был старый, но ухоженный, и руки сами потянулись проверить остроту, прикинуть вес.

— Добро, — сказал он. — Спасибо, Михалыч.

— Не за что. — Мужик махнул рукой. — Работай. Я рад, что инструмент в дело идёт.

Весь день Юра провёл в столярке. Сначала прибирался, точил стамески, налаживал верстак. Потом примерился к доскам, что Михалыч разрешил взять, и к вечеру сколотил Павлу новые салазки. Простые, но крепкие, с полозьями, чтобы с горки кататься.

Вышел уже в темноте. На небе высыпали звёзды, крупные, холодные. Мороз крепчал. В избе горел огонёк. Мари не спала, ждала. И от этого вдруг стало так тепло, что даже ветер не казался страшным.

Вечером, когда Павла уложили и Лидия задремала после горчичников, Мари вышла к столу. Села, пододвинула к себе коптилку. Достала из-под лавки папку, ту самую, с рисунками.

Юра сидел рядом, чинил упряжь при свете, искоса поглядывал. Мари перебирала листы — старые, довоенные, и новые, деревенские. Задержалась на одном. Долго смотрела, потом протянула ему.

— Это я вчера, — сказала негромко. — Пока Лида спала.

Юра взял лист, поднёс ближе к огню.

Телега у забора. В ней двое мужчин с тюками: один высокий, в шинели поверх фуфайки, другой чуть пониже, в будёновке, но узнаваемый — Володя. А на облучке, смешно задрав голову, сидела коза. Та самая, с рыжим пятном. Фрося.

Он смотрел и молчал. Рисунок был быстрый, угольный, но живой: он почти слышал скрип телеги, фырканье козы, голоса. У Павла в альбоме тоже был рисунок: мама, я и коза. Только там коза была другая. Марфа, старая, которую осенью пустили на мясо.

— Даже не знаю, — сказала Мари, глядя куда-то в сторону, на тени от коптилки, — почему рука стала рисовать именно то, как вы с рынка с Фросей приехали.

Юра поднял глаза. Она не смотрела на него, разглядывала свои пальцы, теребила край платка. Но он понял. Так же, как понял тогда Павла и его рисунок.

— Художники, — сказал он осторожно, — они вообще... козлиную натуру любят. Говорят, благодарная тема.

Мари фыркнула, коротко, неожиданно для себя самой. Потом прикрыла рот ладонью, но глаза уже смеялись, хоть и сдержанно, по-зимнему.

— Козлиную натуру, — повторила она. — Скажете тоже.

— А что? — Юра пожал плечом, пряча улыбку. — Сидит, не шевелится, рогами не бодается. Модель идеальная. Правда, жуёт всё время и всё подряд.

Она покачала головой, улыбаясь уже открыто, но рисунок забрала бережно, посмотрела на него ещё раз, прежде чем спрятать в папку.

Улыбка погасла быстро. Мари вздохнула, глянула в сторону печи, откуда всё ещё доносился тяжёлый, с хрипами, Лидин сон.

— С ней совсем плохо, — тихо сказала она. — Я таких кашлей не слышала. Даже когда Павел болел два года назад, то не так.

Юра отложил упряжь.

— Завтра ещё к Михалычу зайду, — сказал он. — Надо тепло на две комнаты развести. Он по стройке, по дереву специалист. Может, подскажет, как с этим одному управиться.

Мари кивнула.

— Спасибо, — сказала просто.

Юра помолчал, потом добавил:

— Я Володе написал. Пусть в Петрограде узнает, у своих врачей. Может, и приехать кому можно будет.

Мари подняла на него глаза. В них была усталость, благодарность и ещё что-то, доверие, кажется.

— С ним легче, — сказала она. — С Володей.

— Без него бы я вас не нашёл, — поправил Юра.

Она посмотрела на него долго, потом опустила глаза. За окном завывал ветер. В избе было тихо, только потрескивала печь да дышал во сне Павел. И это было почти счастье. Почти.

На следующее утро Юра вернулся в столярку. Салазки вышли на славу, лёгкие, крепкие, полозья он натёр салом, чтобы лучше скользили. Павел, когда увидел их, сначала замер, потом подбежал, погладил дерево, заглянул в глаза:

— Это мне?

— Тебе.

Мальчик прижал салазки к себе, уткнулся лицом в дерево и долго стоял так, не двигаясь. Юра отвернулся, зачем-то принялся перекладывать инструмент.

Вечером он сидел на завалинке. Курил Юра редко, только когда совсем невмоготу. Мари вышла, села рядом. Молчали.

— Спасибо за салазки, — сказала она наконец. — Он счастлив.

Юра кивнул.

— Он хороший малый, — сказал он словами Михалыча.

Мари усмехнулась.

— Весь в тебя.

Юра поперхнулся дымом, закашлялся. Она смотрела прямо перед собой, но краешком рта улыбалась.

— Ты чего?

— Ничего. — Она встала, отряхнула юбку. — Пошли ужинать. Замёрзнешь тут.

Она ушла в избу, а он остался сидеть, глядя на звёзды. И внутри было тепло, несмотря на мороз.

Через четыре дня после поездки в город Лена принесла телеграмму. Длинную — видно, Володя не поскупился на слова. Юра расписался в книге, протянул женщине несколько монет, развернул при ней же: было не до церемоний.

«Оля выехала. В дом за Нарвской пустили. Квартирант говорит, Александр велел студию сохранить „для какой-то девочки“. В кабинете полно непонятных записей. Подробности письмом. Володя»

Юра перечитал два раза. Слова о студии застряли где-то под рёбрами колючкой, вопросом, который некогда сейчас разматывать. Александр велел сохранить студию для Мари. Тот самый Александр. Человек, который... И ещё эти записи. Непонятные. Отец вообще редко что писал от руки, только распоряжения да цифры.