Он вспомнил, как нашёл её в деревне, исхудавшую, с глазами постового на охране периметра. И Павла — худого, насторожённого мальчишку, который смотрел на чужих исподлобья и молчал.

А теперь какой-то Леонид рассказывает про «девочку», северный свет и строгого благодетельного Александра.

Остановившись посреди улицы, Володя глубоко вздохнул. Морозный воздух обжёг лёгкие.

— Спокойно, — сказал он себе. — Сначала Церальский. Потом всё остальное. Точнее даже, сначала на дежурство, а потом будем разбираться.

День пролетел быстро, ночную смену удалось поменять со Стрельцовым. С появлением нового фронтового хирурга отделение выдохнуло и оставалась надежда, что можно будет хоть иногда высыпаться: теперь их таких двое, да и Заславский иногда вставал за стол.

Провозившись всё свободное время между и после двух операций с оформлением документов и протоколов, Володя так ничего толком и не поел, так, перехватил в столовой какой-то сдобы с чаем. Голова была уставшая. Он пожалел, что не купил чего-нибудь съестного к столу, потому что просил Олю зайти и помочь с книгами для Паши. Он немного лукавил: что отправить мальчику, уже знал. Но, увидев утром сменившуюся Ольгу, не сдержался. Если честно, ему просто хотелось побыть с ней вместе.

В комнате было холодно, печку он с утра не топил. Володя вернулся из Мариинской затемно; пальто полетело на стул, сапоги отправились в угол. Он зажёг керосинку, присел на корточки перед печуркой, зашвырнул внутрь несколько поленьев. В дверь постучали, коротко, по-своему.

— Открыто, — сказал он, не оборачиваясь.

Ольга вошла, стряхивая снег с плеч. В руках был завёрнутый в тряпицу свёрток.

— Есть будешь? Мать пирожков дала. С капустой.

Она стояла в дверях, раскрасневшаяся с мороза.

— Буду, — сказал он.

Ольга прошла, оглядела комнату. В углу громоздились коробки с книгами, теми, что они перетащили из старого дома.

— Нашёл что-то для Паши?

— Завтра понесу. Выбрал «Детей капитана Гранта» и того, с картинками про зверей. Юра писал, что он про лестницы спрашивает.

— Про лестницы?

— Ну да. Обещал же ему библиотеку показать. С высокими, до потолка.

Ольга улыбнулась, стянула платок, встряхнула волосами. Володя проследил, как снежинки стаяли, оставив влажные локоны искриться от света лампы.

— Потом можно будет ещё что-то отправить, не обязательно сразу много.

Она взяла в руки книгу со стола, которая была с картинками зверей, бережно раскрыла на одной из иллюстраций.

— Хороший выбор. Каждая такая книга как сокровище. Смотри, какие картинки красочные и чёткие. Знаешь, у меня была похожая книга в детстве. Я тогда хотела лечить зверей.

— Кстати, о лечении, я нашёл два справочника, довоенные ещё, наш и на французском. Последний тоже в переводе, но очень удачном, потому что там есть подробная морфология на некоторых примерах.

— Неврология?

— Конечно. Это тебе, твоя специализация.

— Такими изданиями не разбрасываются, уверен?

— У меня это издание вот здесь сложено, ещё лет десять назад. — Володя приложил палец к своему виску. — Так что бери. Тебе ординатуру ещё заканчивать надо. А книги сейчас дефицит. Не отказывайся.

Оля взяла книгу, прижала её к груди.

— Я бы ещё посмотрел, что тебе пригодится, у меня было ещё несколько англичан в переводе, да и наших тоже. И не смотри так на меня, я всё равно не буду туда заглядывать, а тебе нужно больше теории и истории диагностики. Я был бы очень рад, если хорошие книги сослужат тебе службу. Но… — Он запнулся. — Сегодня я не способен перелопатить все ящики, а я, хоть убей, не помню, в каком какие книги.

— Так вот зачем ты меня на самом деле позвал, — усмехнулась Оля. — Отдать книг мне, а не выбрать Пашке.

— Не без этого, — немного замялся он, но ответил ей честно, как уже привык.

— Спасибо, Володь. Женщин-врачей мало кто одобряет. Если бы ни дефицит кадров, наверное, осуждали бы.

Оля задумалась о чём-то своём, вздохнула, подняв голову от книги и посмотрев куда-то высоко, в потолок.

— Я уже понял, что врач из тебя выйдет настоящий.

И словно пытаясь перескочить на другую тему как можно быстрее, продолжил, подходя ближе:

— Ну рассказывай, как у тебя? Как мать?

Ольга села на край кровати, развернула пирожки.

— Всё так же. Спросила, вернусь ли ночевать. Не как раньше — с вызовом. А просто... спросила. И посмотрела так, будто удара ждёт.

— Видит, — сказал Володя. — Просто не знает, как сказать.

— Я опять её оставлю, если... И она снова будет одна.

Володя сел рядом.

— Это не про количество часов, Оль. Ты можешь быть с ней каждый день, и быть чужой. А можешь приезжать раз в неделю, но быть своей.

Ольга повернулась к нему.

— Расскажи ей про Мари, — сказал Володя. — Про Пашку. Про дом. Про... меня.

— Она не хочет слушать о врачах. Сразу злится.

— Так не говори о врачах. — Он чуть наклонился, заглядывая ей в глаза. — Расскажи о людях.

Ольга смотрела на него долго. Потом кивнула.

— А у тебя что? Как Леонид?

Владимир помрачнел.

— Странно всё. Леонид рассказал про Александра. Тот перед смертью всё просил, чтоб кабинет для сыновей сохранили. А галерею для какой-то девочки.

Оля замерла.

— Для Мари?

— Выходит, так.

— И что ты думаешь?

Володя помолчал. Огонь в печурке потрескивал, выплёвывая искры.

— Думаю, что они правды не знают. Злюсь. И ещё... не знаю. Он её сломал. А теперь, оказывается, он храм для неё строил.

— Ты ей расскажешь?

— Не знаю. Наверное, надо.

Они помолчали. Потом Ольга взяла его за руку.

— Завтра пойду к Церальскому, — проговорил Володя. — Лёня сказал, он его друг и помогал с делами последний год. Медицинский юрист. Суровый, злой, но толковый. Женат, сын есть.

— Хочешь, схожу с тобой?

— Нет. Сам справлюсь. Ты лучше с матерью поговори.

За стеной раздался звук разбитой посуды и вялая перебранка. Володя всё никак не мог привыкнуть к чужим людям в доме, который считал своим. Он оглянулся и увидел, что Ольга пересела на подоконник и смотрит куда-то в даль снежного вечера. Эта ругань за стеной и спокойствие этой женщины были из совершенно разных миров. На душе стало тепло, и бардак комнаты показался даже немного уютным, пыльные коробы и ящики нужными, а свет теплее.

— Замёрзнешь. — Он подошёл, накинул на неё плед. Она бросила взгляд на дверь, чуть грустно: уходить не хотелось, но уже было пора. Когда Ольга собралась встать, Володя подошёл ближе. Сидя на высоком подоконнике, она была выше него, и он словно хотел её поймать.

— Оля, — позвал он тихо.

Она заглянула ему в глаза.

— Я твой, — сказал он. — А ты — моя?

Она молчала секунду. Потом улыбнулась светло, без тени.

— А ты сомневался?

Он выдохнул. Чуть подался вперёд, и она соскользнула в его руки. Плед упал, но поднимать его никто не бросился. Володя коснулся губами её виска.

— Нет, — сказал он. — Не сомневался.

Утро выдалось морозным, солнечным. Оля проснулась первой, долго смотрела на Володю. Он спал, уткнувшись лицом в подушку, укрытый старой солдатской шинелью вместо одеяла. Во сне он казался мальчишкой, а не хирургом, который заштопал за войну сотни людей.

Она тихо выбралась из-под шинели, накинула халат, подошла к окну. За стеклом искрился снег, где-то во дворе скрипели ворота.

— Не спишь? — Голос Володи был хриплым ото сна.

— Не сплю, — ответила она, не оборачиваясь.

Он подошёл сзади, обнял, поцеловал в макушку. Руки задержались, не спеша размыкать круг, чуть сжали.

— Не жалеешь? — спросил он тихо.

— О чём? — немного удивлённо спросила она.

— Что вчера... что осталась.

Оля повернулась к нему, посмотрела в глаза.

— Нет, — сказала она просто. — Не жалею.

Она поправила ему воротник рубашки, одёрнула, пригладила складку. В этом жесте было что-то до того домашнее, уютное, что Володя перехватил её руку, задержал.