Юра, так близко стоявший к нему, увидев это, понял, что не видел её с четырнадцатого года. Даже на Гороховой в конторе Сергея был только намёк, подобие. И только сейчас он понял, здесь и сейчас рядом тот самый Володька, он никуда не делся. От этой мысли Юра сам улыбнулся, невольно, но легко, почти по-юношески.

Мари, увидев, как это заметил и окончательно смутился Паша, взяла мальчика за руку.

— Мама у тебя хорошая, Паш, — сказал Юра, бросив на последний рисунок долгий, неотрывный взгляд. На рисунок, где мама, Паша и коза улыбались.

Именно в этот момент вернулась Лидия Петровна. Лицо её было не злым, а уставшим и ясным. В руках — два узелка.

— Вот и всё гостеприимство, — отрезала она, скидывая платок. — У Лены взяла полмеры муки, десяток яиц, кусок сала. Взяла за полцены, видит, что люди в нужде. У старухи Марковны получилось сторговать мешочек пшена да капусты кочан. Содрала втридорога, но дала. Остальные… — Лидия махнула рукой. — Не из злобы. Просто нет. Сами с краюхами сидят. Деньги им сейчас что бумажки. В ходу тут другое: соль, ткань, гвоздь, услуга. А у нас что?

Володя молча развязал узелки. Еды хватит на три дня от силы, если экономить. Он взглянул на Юру.

— Значит, на рынок. В волость. Там хоть что-то должно быть.

— В город, — поправил Юра, его взгляд ещё был прикован к рисунку с козой. — Там и выбор больше, и на почту зайдём — договоримся о связи.

— А дорога? — спросила Мари. — До волости пешком — день туда, день обратно. До города и того дольше. Лошади нет.

— Найдём попутку, — твёрдо сказал Юра. — Едем вдвоём. Дом на засов закроете, мы не станем задерживаться больше необходимого.

Через два часа они были уже на пыльной дороге, ведущей к уездному центру. Как ни странно, но попутку найти удалось легко. Мужик ехал в город, место имелось под груз, за которым он гнал, и лёгкие деньги с попутчиков ему пригодились. Правда, на обратную дорогу сговориться не удалось, но и это было огромной удачей.

Город встретил их полуголодным базаром и канцелярской волокитой. Но они сделали всё, что нужно. Купили муку, крупу, сахар, соль, тёплые варежки и носки для всех, простенькую ткань, галоши Паше, запашное платье, по паре рубах и штанов. Володя к своему списку лекарств (йод, бинты, аспирин) добавил блокнот, карандаши и детскую азбуку. А у лотка со скудными остатками довоенного товара он, не колеблясь, взял потрёпанного, но целого плюшевого медведя.

— Паше, — коротко пояснил он Юре.

Потом они нашли почту. Долго объяснялись с чиновницей, пока не сошлись на схеме: письма и телеграммы на имя «Егоров, до востребования» будут перенаправляться в их волостное отделение, а оттуда почтальон будет относить их Лене, на Сосновую улицу, 1. За отдельную, неофициальную плату.

Выйдя на холод, Володя вздохнул:

— Теперь домой. И так нагрузились.

— Не совсем, — сказал Юра и, не объясняясь, повёл его на скотный базар на окраине города. Через полчаса он вёл на верёвке молодую, далеко не откормленную, но бодрую козочку. На боку у неё было рыжее пятно.

— Юр, это… хлопотно. Её кормить нужно, — осторожно начал Володя.

— Так надо, — отрезал Юра: его голос был плоским, но в глазах горела какая-то своя, необъяснимая логика. — Не только для молока да сыра. Ты же видел рисунок.

Володя понял. Понял эту простую, почти примитивную, но рабочую мужскую логику: раз на рисунке они были счастливы с козой, значит, коза — часть формулы этого счастья. Её нужно вернуть.

— Согласен, коза — это не баловство, — передумал Володя. — Это уже хозяйство: молоко, сыр, приплод, обмен. И Паша обрадуется.

Они уже собирались искать возчика, когда Владимир спохватился:

— А чем её кормить-то будем?

Юра остановился. Они переглянулись, оба на мгновение растерянные. Оба в унисон озадаченно призадумались.

Вернулись к продавцу, унылому мужику в ватнике.

— Сена, говоришь? — тот фыркнул, посмотрев на них как на городских недоумков. — Чай, в деревне у вас трава задарма росла, сенца запасли. А вот отрубей бы взяли мешочек, на первое время. Тоща она у вас слегонца, поди. Поддержать надо.

Купили мешок отрубей. Теперь поклажа стала совсем серьёзной.

Трудности начались, когда они попытались найти транспорт обратно в деревню. Возчики на базаре косились на их груды покупок и особенно на козу.

— С такими гостинцами? Да на такую дальность? — качал головой первый, плюя под ноги. — Лошадь надорвёшь. Да и дорога после оттепели — грязь по колено. Не поеду.

Второй запросил такую цену, что Володя лишь свистнул.

— За эти деньги не то что козу, целую отару в деревне скупить можно, — мрачно пошутил он, — или полдеревни месяц кормить.

Третий, самый молодой, пожалел их и дал совет:

— Вы на выезд ступайте, к постоялому двору. Мужики оттуда в окрестные сёла гоняют, может, кто и согласится, коли пути совпадут. Деньги на чай покажите сразу.

У постоялого двора им повезло. Сидевший на завалинке дед, вёзший в соседнюю деревню бочку с селёдкой для местного кооператива, увидев их отчаянные лица и щедро предложенные Юрой деньги, махнул рукой:

— Сажай животину в телегу к бочке, а сами сбоку пристраивайтесь, покупки под ноги да меж собой. Только не жалуйтесь потом, коли на ухабах трясти будет.

Это был единственный шанс, и они ухватились за него.

На обратном пути, болтаясь в телеге, им пришлось отбиваться от нового приобретения. Коза, явно соскучившаяся по впечатлениям и обретшая превеликий аппетит, норовила жевать всё подряд: край Володиной шинели, угол мешка с крупой, даже плетёный бок корзины возчика.

— Эх, животина, — ворчал дед, но без злобы, — голодная, знать. Отрубей ваших потерпит до дома, а там сенцом её, сенцом...

Юра и Володя поочерёдно отвлекали козу, не давая ей испортить покупки, и эта абсурдная, бытовая борьба почему-то не раздражала, а, наоборот, сближала. Это была уже их общая, смешная и трогательная забота.

— Это мы ещё кур молодых не купили, неслись бы прям здесь, — серьёзно буркнул Юра и добавил: — Хорошо, что козы яиц не несут в придачу.

И оба улыбнулись, как в старые времена. Володя снял очки, прикрыв глаза и задрав голову к ветру и небу.

Юра, глядя на темнеющие поля, сказал:

— Через неделю будешь в Петрограде, через Сержа продавишь Берга. Я дал ему месяц, но это не значит, что мы будем ждать всю сумму в последний день. Деньги Берг умеет переводить на счёт «в воздухе» и снимать с него же. Пусть потрудится.

Володя кивнул, глядя на затылок возчика.

— И думаю, Володь, пусть Берг под надзором Серёги сдаст дом в наём трудящимся. Нам он без надобности, можно оставить комнату. Пока не отобрали, пусть пользу принесёт хоть какую-то. Об условиях Серж с Бергом… перетрёт, — тихо добавил Юра, и в его голосе впервые зазвучала не боль, а холодная, стальная уверенность. — Иначе мы Берга перетрём в труху.

— Так может, оба дома? — сказал Володя. — Сниму комнату в отцовском доме.

— Думаю, пока он не оформлен окончательно, арендные деньги по праву твои.

— Вместе нас много, а я — один. — улыбнулся Володя. Юра похлопал его по плечу.

Телега скрипела, увозя их обратно в деревню, где ждали Мари, Павел, Лидия и новая, ещё не осознанная всеми угроза. Но теперь у них была коза с пятном на боку, мешок отрубей, медвежонок и договорённость о почте. Это было немного. Но это было начало их общего хозяйства, хрупкого, зависимого от погоды, дороги, соседей и чужой воли. Начало жизни, которую предстояло удерживать вместе.

Лида встретила их на пороге, лицо — жёсткая маска. За ней виднелась бледная Мари, обнимавшая Павла.

— Пока вас не было, гости были, — хрипло сказала Лида. — К нашему колодцу наведались. Теперь там не напиться, а выгребать.

Юра остановился как вкопанный, мешок с крупой так и лёг у его ног.

— Кто? — Один только звук, глухой и низкий.

— Сыновья Кузьмича, меня там с продуктами облаяли, как приблудную шавку, а когда поняли, что деньги есть хорошие, лица перекосило... Когда я от их забора отходила, этот, пошире в плечах, Федькой, что ли, звать, кричал вдогонку: «С деньгами не туго! Самогон у нас по три целковых бутыль, и то не всем хватает! Иди к своим убогим!» Хвастались, сволочи. Так что это те самые, которые давно сюда дрова «берегли» с гнилой лавки, — выдохнула Лида. — Трое их. Я в окно глядела. Машка Пашу в угол задвинула, не пустила, мы молчали. Слышали, как они там ржут, пока брёвнища в воду швыряли.