Мать кивнула, и они пошли по лестнице вниз, дверь тихонько притворилась.

Они вышли из подъезда. Мороз ударил в лицо, снег захрустел под ногами. Оля взяла Володю под руку сама, не дожидаясь приглашения. Прошли несколько шагов. Володя вдруг остановился.

— Оль, — сказал он медленно. — Дурак я, конечно. Но она ведь права. Я займусь этим. — Он сжал челюсть, представив, что на Олю будут смотреть, как на свободную, но что ещё хуже — беззащитную. А ведь он думал об этом ещё раньше, даже не вчера. Ему казалось, что это стремление поселилось внутри ещё тогда, когда он впервые её увидел на посту и ему захотелось поправить её локон.

Оля подняла на него глаза.

— Ты всё за нас уже решил, да?

Он резко оборвал шаг. Развернулся к ней, посмотрел прямо в глаза. В них не было игры, только напряжённая серьёзность.

— Ты не хочешь?

Она выдержала взгляд. Не отвела глаз.

— Хочу, — честно ответила Ольга. — И вчера хотела. И позавчера.

Пауза.

— Но, знаешь, — добавила она, и в голосе её появилась та особая, тёплая насмешка, которую Володя в ней так любил. — Такие важные события в жизни не случаются каждый день. И непосредственному участнику событий надо бы предлагать заранее. А не ставить перед фактом: «я займусь этим».

Она звонко рассмеялась, и в этом смехе было всё: облегчение, радость, удивление оттого, что жизнь вдруг повернулась так правильно. Володя смотрел на неё и не мог насмотреться.

— Я опасался, — сказал он тихо. — Раньше. Думал: вдруг спугну? Вдруг рано? Вдруг ты не готова?

— А сейчас?

— А сейчас понял: если буду тормозить, то потеряю. Как Юра потерял восемь лет. Из-за того, что долго молчал. — Он обнял её прямо посреди улицы, прижал к себе крепко. — Пойдём. Мне кажется, одна вещь заждалась тебя дома.

Она прижалась к его плечу. Оглянулась на дом, в котором осталась мать, одна.

— Ты думаешь, это надолго? С мамой?

— Не знаю, — честно ответил Володя. — Может, завтра снова начнёт молчать. Может, через неделю опять скажет что-нибудь резкое.

Он помолчал.

— Но сегодня — было. Этого достаточно, чтобы попробовать ещё раз.

Ольга кивнула.

— Володя, — сказала она тихо. — А мы справимся?

Он посмотрел на неё. Взял её руку в свою, сжал.

— Мы уже справляемся. Потихоньку.

Она улыбнулась.

— Пошли домой. Завтра рано вставать.

— Пошли.

И они зашагали по хрустящему снегу мимо тёмных окон, мимо домов, в одном из которых, наверху, всё ещё ждал своего часа северный свет.

Зайдя в комнату, Володя зажёг керосинку, снял пальто. Оля стояла у порога, стряхивая снег с платка.

— Замёрзла?

— Немного.

Он подошёл к шкафу, достал с верхней полки маленькую коробочку. Вернулся к ней.

— Это, — сказал он, открывая, — лежало там же, где брошь. Я тогда сразу понял, что оно тоже твоё. Но не знал, захочешь ли ты. Спугнуть не хотел.

Ольга смотрела на кольцо, простое, серебряное, с маленьким светлым искристым камнем.

— А если б не захотела?

— Оно бы осталось там. Лежало и ждало. Как я ждал, пока ты сама решишь.

Она взяла кольцо из коробки, повертела в пальцах.

— Знаешь, — сказала она тихо, — это ведь не про кольцо. Ты вчера сказал: «Я — твой, а ты — моя?» Это что-то важное между нами, и это больше, чем формальности. Пожалуй, только такое предложение я и могу принять: обоюдное. В нём всё или ничего.

— Я не хочу, чтобы это было только для нас, это больше. Я хочу, чтобы все видели. Чтобы знали: ты — моя, а я — твой. Чтобы никто не посмел посмотреть на тебя иначе.

Она протянула ему кольцо.

— Надевай.

Он надел. Кольцо пришлось впору.

— Не велико?

— В самый раз.

Она посмотрела на свою руку, потом на него.

— Ты долго носил?

— С той самой разборки. Лежало и ждало.

— И не боялся, что потеряешь?

— За кольцо? Нет, наверх положил. А вот за тебя немного боялся. Мне кажется, ты мысли мои читаешь, но… ты удивительная женщина.

Она прижалась к нему.

— Надеюсь, это в хорошем смысле? — сказала она тихо. — Или я кажусь непоследовательной?

— В прекрасном смысле, Оль, — улыбнулся Володя.

«Иногда чувствую себя мальчишкой, — подумал он. — Но мне нравится»

— Я тебя удивляю?

— Нет, — усмехнулся Володя. — Я сам себя удивляю. И это хорошо.

— Ты иногда говоришь такие вещи... — Она не договорила.

— Какие?

— Правильные. И удивительные, — усмехнулась Оля по-доброму на последнем слове.

— Научился. У Юры. У тебя. У этой проклятой войны. Хотя, мне кажется, я до сих пор говорить не мастак…

Она взяла его за руку, и они пошли на кухню — маленькую, холодную, но их. И свет от керосинки падал на них тёплый, и снег за окном всё падал и падал, укрывая город тишиной.

Зима в Михайловке была не такой, как в Петрограде. Там она казалась парадной, в снежных шапках на особняках, с хрустом свежего наста под полозьями, с людьми, похожими на муравьёв на белом полотне, спешащими по своим делам. Здесь она была злой, колючей: ветер гулял по полю, задувал в каждую щель, выстужая избы до костей, загоняя людей в дома.

Юра проснулся от холода. В избе натопили с вечера, но спина всё равно замёрзла. За восемь лет он отвык от крестьянского быта, где тепло было только у самой печи. Он полежал немного, слушая, как Лидия Петровна кашляет в своей каморке. Кашель был сухой, надсадный, с хрипами. Это не к добру.

Мари уже хлопотала у печи. Павел возился с Фросей, притащил ей из сеней прошлогоднего сена, разговаривал с ней шёпотом, как с подругой.

Юра поднялся, натянул шинель поверх фуфайки: так было теплее. Вышел во двор. Небо нависало низкое, серое — к вечеру, видно, снова повалит снег. Надо было сегодня дров наколоть, а ещё в город собираться: куры нужны, он обещал Павлу, и для Лиды лекарство спросить.

Из соседнего двора вышла Лена, та самая, что помогала им с почтой. Она направилась с ведром к колодцу, но, увидев Юру, остановилась у забора.

— Юрий Александрович, — окликнула несмело. Он обернулся: Лена замялась, не решаясь, но всё же спросила. — Вы ж вроде по юридической части?

Он постарался придать выражению лица открытости и простоты, чтобы женщине было проще.

— По юридической. А что?

Она подошла ближе, оглянулась, не видит ли кто. Глаза у неё были красные, платок съехал набок.

— Тяжба у меня. Родственники дом хотят забрать. Говорят, я одинокая женщина, мне много не надо, а у них дети... А это отцовский дом, я в нём выросла. Раньше он им был не нужен, а теперь вот передумали. Они бумагу какую-то принесли, я не поняла, о чём там, уж больно много и сложно, но подписать заставили... Теперь грозятся выселить. А спросить не у кого.

Юра слушал и смотрел на её руки в цыпках, красные от холодной воды. Таких рук он много видел в деревне. И вдруг понял: вот она, та самая война, только без выстрелов. Такая же подлая, такая же беспощадная.

— Приходи вечером, Лен, — сказал он. — С бумагами, всеми, что по дому есть и по отцу. Мы посмотрим, как помочь.

Лена вспыхнула, закивала, убежала то ли обрадованная, то ли испуганная тем, что кто-то услышал.

К вечеру Лидии стало хуже. Кашель не отпускал, дышала она тяжело, с хрипами. Мари сидела рядом, меняла компресс на груди, поила тёплым молоком с мёдом. Лидия морщилась, отворачивалась к стене.

— Не трать на меня молоко, — хрипела. — Павлу отдай.

— Молчи. — Мари поправила одеяло. — И выздоравливай.

— Не от меня зависит, — сказала Лида с усилием, но словно ставя точку, и прикрыла глаза. — Тепло только на печи к утру. Пашка мёрзнет.

Мари злилась на Лиду, словно та уже решила, что лишняя.

— Мы объединим вторую комнату с этой, а новую перегородку поставим так, чтобы печь грела обе. Готовить я и так смогу. Юра предложил, он с Михалычем поговорит, у того столярка была. Тогда ты с Павлом будешь всегда в тепле, и мы не замёрзнем. Надо было раньше об этом подумать, но кто ж знал, что зима возьмётся так усердно с порога.