— Билеты-то есть, Безруков? Или вы рассчитывали, что мы с доктором на буферах поедем? Сейчас без бумаги с печатью даже в вагон не пустят.

Юра похлопал по нагрудному карману:

— Всё здесь, Лидия Петровна. Литерные требования на троих. Маршрут сложный: сначала в Петроград, оттуда ночным на Москву, там пересадка и потом на Ростов.

Лидия одобрительно хмыкнула, спускаясь по ступеням:

— Через Москву? Разумно. Напрямую отсюда сейчас и за неделю не доберёшься. Но тогда у нас времени в обрез.

Она посмотрела на тёмную улицу, потом на свои часы:

— Последний пригородный на Петроград уходит через сорок минут. Нам нужно успеть добраться до вокзала и перебраться на Николаевский к отходу московского. Если опоздаем, придётся ночевать на лавках, а с моими ногами это удовольствие сомнительное. — Лидия прошла мимо них к калитке, прямая, как жердь. — Идёмте. И не отставать. Я не собираюсь нянчиться с вами, Безруков. Хватит с меня того, что я в шестнадцатом году вытаскивала Мари с того света после «любви» твоего папаши.

Юра с Володей переглянулись и поспешили за ней. Осенняя тьма Гатчины больше не казалась безнадёжной, потому что теперь в ней была цель. Дорога началась.

От Гатчины до Николаевского вокзала ехали молча в наёмной пролётке. Пахло лошадиным потом и питерской сыростью. На колени Лидии Петровне Глаша наспех водрузила узел с провизией: краюху чёрного хлеба, кусок сала в тряпице, десяток крутых яиц и крынку молока. Этот простой узел был теперь их единственной гарантией против голода в пути. Юра смотрел, как за окном тонули в сумерках дачные участки, и думал: вся надежда, что у него осталась, — на эту женщина рядом, с её суровостью и её узлом с хлебом. От Лидиного дома до вокзала тянулась уже не дорога к Мари, а прыжок в неизвестность.

Николаевский вокзал в сумеречный час гудел приглушённо, по-ночному. Не было дневной толчеи, лишь спешащие к своим поездам тени, давящая усталость в воздухе и резкие, отрывистые свистки кондукторов. Запах был сложным: угольная гарь, дешёвый табак, мокрое сукно шинелей, и под всем этим всё тот же питерский дух сырости и камня. Лидия Петровна, бесстрастная и цепкая, повела их не к общей кассе, а к служебному выходу. Дежурный, бегло взглянув на литеры, добытые Сергеем, кивнул и пропустил к хвосту длинного, дымящегося состава.

— Московский, ночной. В жёсткий, места отбойные, в конце вагона. Шесть минут до отправления.

Жёсткий вагон Петроград–Москва поглотил их своим знакомым миром, причёсанным под казённый порядок. Та же вонь махорки, пота и остывающей еды, те же усталые, забитые жизнью лица. Их три верхние полки, размещённые вплотную к холодной торцевой стене. Юра забрался на свою, лёг на казённое одеяло и закрыл глаза. Сквозь нарастающий стук колёс он слышал вполголоса обмен репликами.

— Маршрут через Москву — единственный, где есть хоть какая-то предсказуемость, — доносился ровный, диагностический голос Володи. — Прямой путь на юг сейчас как лотерея. Эшелоны с хлебом, углём, воинские, беженцы. Пересадка в Москве даёт нам шанс разузнать на месте, что реально ходит до Воронежа и как проехать дальше. Там уже придётся соображать по обстоятельствам, договариваться с извозчиками. Деньги у нас есть.

— От Воронежа до Россоши свой поезд ходил, — поправила Лидия, развязывая узел с едой. — Но это было полгода назад. Что сейчас, одному Богу известно. Глаша отправит телеграмму моему человеку на станции в Россоши через старую связь, мол, я могу нагрянуть с людьми. Без уточнений, когда и как, есть вероятность, к нашему приезду получит. Он будет настороже, но ждать вечно не станет. Придётся искать его или другого возницу. Вся надежда на ваши деньги и на мой язык.

Юра лежал и чувствовал, как вагон, покачиваясь, увозит его в иную плоскость бытия. От Питера, где время текло в бумагах и застывшей пыли, к месту, где оно, казалось, замерло для одной-единственной души.

Ночь в пути была не сном, а забытьём, прерываемым толчками на стрелках и криками: «Следующая — Тверь!». Юра просыпался и в потолочной лужице тусклого ночника видел отражение своего лица, того самого «басурманина», которого она когда-то не любила с бородой. Теперь он был гладко выбрит, но глаза ввалились ещё глубже, стали темнее, острее. «Увидит и не узнает», — думалось ему с холодной ясностью. «Или узнает и испугается».

Москва встретила их предрассветной, неестественной тишиной под громадными сводами вокзала. Пахло железом, снежной сыростью и керосином. Шесть часов пересадки тянулись томительно. Лидия, достав из узелка хлеб и сало, молча кормила их, как в долгой дороге кормят не словами, а делом. Владимир ушёл узнавать про поезда и вернулся с известием: прямой состав до Воронежа будет только к вечеру, но через два часа к товарняку прицепят теплушку.

— Билетов как таковых нет, — пояснил он. — Платят кондуктору на месте. Ехать будем как придётся. Другого варианта сегодня нет.

Путь от Москвы до Воронежа стал стиранием последних следов цивилизации. Теплушка была хуже предыдущих: битком набита, в углу топилась «буржуйка», от которой было больше чада, чем тепла. Люди ехали молча, обречённо, съёжившись в своих углах. Юра, снял верхнюю одежду, сложив её на лавку. Та даже через казённое одеяло была на столько промёрзшей и твёрдой, что казалось, низ позвоночника расползается трещинами. Он сидел, прислонившись к стене, и от промозглого холода его стала бить мелкая дрожь. Володя молча накинул на него половину своего пледа.

Сон одолел Юру ненадолго, тяжёлый и тревожный. Его разбудил не толчок на стыке, а лёгкое, настойчивое касание у бедра, где был внутренний карман гимнастёрки. Рефлекс сработал раньше мысли, его рука сжала тонкую, грязную кисть с обкусанными ногтями. Перед ним был мальчишка лет девяти. Лицо замызганное, глаза огромные, голодные, серые от пыли и недоедания. Одежда — лохмотья, надетые в несколько слоёв. От него пахло немытым телом, дымом и страхом.

— Отпусти! — взвизгнул пацан, пытаясь вырваться. — Я ничего! Я упал!

Володя, проснувшийся от шума, строго цыкнул, не повышая голоса, но так, что мальчишка тут же замолк:

— Воровать-то нехорошо. Руки отобьют за это.

Юра не отпустил его сразу. Он смотрел на эти серые зубы, на худобу, проступающую сквозь рваньё, на животный, безнадёжный испуг в глазах. И его не охватила вспышка фронтовой ярости, как с тем мужиком в шинели на питерском перроне. Его пробрало холодным, щемящим пониманием.

Взгляд метнулся по вагону и нашёл женщину в углу, измождённую, с пересохшими губами, которая с ужасом смотрела на эту сцену, но не смела пошевелиться. Она ехала одна. С сыном. Без мужчины. Куда-то, откуда-то.

«Мари», — молнией пронзило сознание. «Она могла бы быть вот так. С Павлом. В такой же теплушке. С таким же страхом в глазах».

И тут же, поверх этого образа, всплыла другая картина: женщина в поезде, та самая, что молча накормила и укрыла шалью плачущую Соньку. Простое, безоценочное действие: накормить, согреть. Юра медленно разжал пальцы. Мальчишка отпрянул, готовый броситься в бегство.

— Стой, — тихо сказал Юра. Голос его звучал не грозно, а устало. Он повернулся к Лидии Петровне, просто кивнул на лежащий у её ног узел с провизией, ничего не поясняя.

Лидия, следившая за всем со своей каменной невозмутимостью, поняла без слов. Она молча развязала узел, отломила большой кусок хлеба, положила на него толстый ломоть сала и протянула мальчишке.

— На, держи. Ешь. — Её голос был сух, но без злобы. — Только чтобы в наших карманах больше не шарил. Голод — не тётка, это верно. Но с сытого человека и спрос другой будет. Иди к матери, — она кивнула в сторону замершей женщины, — перепугал ты её до полусмерти.

Мальчишка схватил еду, дико оглянулся на Юру, на Володю и шмыгнул в толпу, к матери. Та прижала его к себе, что-то шепча. Издали в полутьме показалось, что глаза её были на мокром месте. Она ела тихо, мальчик — жадно и быстро, спиной к людям, пытаясь спрятаться, будто кто отнимет, если не поторопиться.