Анна поджала губы, сняла свой сканирующий взгляд с Лёши, и её глаза заметались лихорадочно по предметам, отражая скачущие галопом друг за другом мысли.

— Могу Вам хоть сейчас дать письма Мари о начале событий, которые сохранил Семён, как страховку от Берга. У меня имеются копии от Сергея Петровича.

— А от Пети есть что-то?

— Нет, увы.

Анна прикрыла глаза и выдохнула горько и тихо:

— Если бы вы знали, как бы я хотела забыть всю эту чёрную историю с этой девочкой.

«А если бы я знала?» — спросила она себя уже беззвучно. И честно, без самообмана, ответила: не приняла бы правды всё равно. Не смогла бы. И сейчас внутри всё противится.

— Знаете, Алексей, всё это не так важно, как то, что я чем-то могу помочь Юре, а может, всё-таки ещё увижу Петю. Я не могу больше думать о прошлом, копаться в этом… нет сил, но я подумаю о будущем.

— Лишь бы такие люди, как Берг, впредь не управляли этим будущим без вашего ведома и во вред вашей семье. — Лёша сделал паузу. В глубине души он испытывал странное фундаментальное уважение к этой женщине, интуитивное, ощущая её силу и стержень. И оттого ему было досадно, что она не взяла писем. Снова. Как молодой корнет на дуэли, ранивший насмерть противника, смотрит на разверзшуюся рану от своей руки, кровь и внутренности неудачного дуэлянта, а потом отворачивается, зажмуривается, не в силах принять картину. Но она готова думать о будущем.

Лёша вспомнил недавний спор с Сергеем. Тот отмахнулся от Анны Артемьевны сразу и зло:

«Да ни с чем она не согласится. Упрямая, как коза. Злобная, обиженная, брошенная мужем барыня. Такие не слышат, они только себя слушают». Лёша спорить тогда не стал. В Анне Артемьевне было упрямство, да. И холод, и привычка стоять насмерть за свою правду. Но было и другое: когда Алексей говорил сейчас о её сыновьях, она менялась в лице. Всё безразличие слетало разом, и Лёше было видно со всей очевидностью, что перед ним мать. Не добрая, не мягкая, не простая, но любящая... И пусть Лёша не смог подготовить Анну ко встрече с Мари и сгладить углы, но Берга он разоблачил. Она его услышала, это было видно по выражению её лица. Так что всё-таки Сергей должен будет ему проспоренный пятак за Берга.

— Можете как угодно относиться ко мне за эти слова, но в нём нет ни чести, ни правды. Он вам точно не друг.

За окном, в прорехе между досками, мелькнула и исчезла одинокая, кривая берёза. Поезд нёс их вперёд, к Воронежу, к правде, к сыну, чьи глаза ей теперь придётся встретить. Анна сидела неподвижно, глядя в слепые окна-повязки, и понимала, что крепость рухнула. Остался только открытый, продуваемый всеми ветрами простор, в котором она теперь должна была научиться жить. И первым шагом было перестать быть слепой.

Утро в номере уездной гостиницы было сонным и густым, как кисель. Свет, пробивавшийся сквозь запылённое окно, лежал на полу золотистой лужей. Откуда-то с нижнего этажа пахло щами, дёгтем и старыми покрывалами.

Павел проснулся первым. Он лежал, не шевелясь, и смотрел на потолок, где трещина образовывала замысловатый континент. Потом его взгляд упал на Юру, спавшего на топчане у двери, одетого, с рукой, заброшенной за голову. Мужчина спал неспокойно, его веки подрагивали, губы что-то беззвучно шептали. Павел смотрел на него с тем же научным интересом, с каким разглядывал раньше жуков-оленей: большое, непонятное, потенциально опасное существо, но в моменты покоя почти своё.

Мари, дремавшая рядом, почувствовала его бодрствование и открыла глаза. Они молча переглянулись — этот беззвучный диалог матери и сына был им привычен. Она провела рукой по его волосам.

— Утро, — прошептала она. — Надо собираться.

Мари встала, бесшумно, как тень, начала складывать их скудный скарб. Юра проснулся от её движений — не вздрогнув, а мгновенно, всем телом, как просыпаются на фронте. Его глаза стали ясными и острыми за секунду. Он увидел их, кивнул, мол, я здесь, и потянулся к фляге.

Завтрак был скупым: чёрный хлеб, сало, тёплый кипяток из гостиничного самовара. Ели молча, но тишина была уже не враждебной, а усталой, общей. Павел, размочив хлеб, осторожно спросил:

— А в городе… в Петрограде, — поправился он, — большие библиотеки есть?

Юра оторвал взгляд от окна.

— Есть. Публичная. Императорская. Там… — запнулся он, вспомнив, что империи больше нет, — там много книг. Целые этажи.

— Целые этажи? — Павел забыл про еду, его глаза загорелись. — А про путешествия там есть? Про моря?

— Есть, наверное, всё, — сказала Мари тихо, и в её голосе вдруг послышалась тёплая, давно забытая нота. Она, не глядя на Юру, добавила: — Твой… Юрий Александрович когда-то мог часами рассказывать про каталоги и фонды. Знал наизусть, где какой справочник лежит.

Юра посмотрел на неё, удивлённый. Это воспоминание было из другого века, из того времени, когда деревья и вправду казались большими.

— Ты помнишь?

— Помню. — Она отвернулась, будто пойманная на чём-то запретном. — Ты мне как-то дал почитать… Брэма, кажется. «Жизнь животных». В трёх томах. Я месяц таскала том в ридикюле, как сумасшедшая. Все думали, что я молитвенник ношу.

Мари почти улыбнулась. Улыбка не дошла до губ, но тронула уголки глаз, смягчив жёсткую линию скул.

Павел смотрел на них обоих, как на волшебников, только что открывших потайную дверь.

— Вы… книжками менялись?

— Менялись, — подтвердил Юра, и в его голосе тоже появилась какая-то неуверенная теплота. Он будто заново открывал в себе того юношу, для которого главной драмой жизни была сломанная клавиша на печатной машинке. — Я ей — Брэма, она мне — какого-то немыслимого француза, который утверждал, что любовь сильнее ненависти. Спорили потом до хрипоты.

— И кто прав был? — серьёзно спросил Павел.

Воздух в комнате снова загустел. Мари опустила глаза. Юра откашлялся.

— Не знаю, Паш. В книгах… в книгах ответы бывают слишком простыми. В жизни всё сложнее. Но знать, что такие книги есть — уже хорошо. Значит, кто-то верил, что это возможно.

Павел переводил взгляд с Юры на мать и обратно, пытаясь представить эту немыслимую роскошь — целые этажи, отданные книгам.

— А у вас… — Он запнулся, не зная, как обратиться к Юре. — …дома. У вас дома много книг было?

Мари и Юра снова переглянулись — на этот раз с тенью общей, печальной иронии. Это был вопрос из другого мира.

— У меня в кабинете была своя полка, — ответил тот, и его голос стал тише, будто он говорил не здесь, в пропахшей щами комнате, а в высоком, прохладном помещении с дубовыми панелями. — Не очень большая. Классики, справочники по юриспруденции, исторические труды… А вот у твоей мамы…

Он взглянул на Мари, давая ей слово. Та медленно, будто вынимая из сундука давно забытые драгоценности, кивнула.

— У нас в гостиной была целая стена — от пола до потолка. И на лестнице — тоже полки. Отец… наш отец, — сделала она едва заметное ударение на «нашем», включая в это «мы» и Володю, — любил собирать. Твой дедушка был инженером, поэтому было много чертежей и справочников. И художественную литературу собирал, и научные журналы, и альбомы по искусству. Были даже старинные фолианты в кожаном переплёте с медными застёжками.

Она говорила, глядя в пустоту перед собой, и в её глазах отражались не трещины на потолке, а блики лампы на полированных корешках.

— А у нас в столовой, — невольно подхватил Юра, увлечённый её рассказом, — стоял огромный глобус на дубовой тумбе. И географические атласы такие, что листы с картами можно было разворачивать на весь стол. Я маленький мог часами их разглядывать.

Павел сидел, не дыша. Его мир, состоявший из трёх потрёпанных книжек — со сказками о путешествиях, нескольких недавно найденных учебников и купленного Володей букваря, — да случайных листков, внезапно рухнул и перестроился, открыв невероятные, сказочные просторы. Целые стены. От пола до потолка. Он не мог даже представить такое количество книг в одном месте. Это было богатство более настоящее и непостижимое, чем любые деньги или дворцы, о которых он слышал краем уха.