— Но важно понять, будет ли Елизавета использовать другие возможности забрать Павла. Она и через опеку пыталась действовать неофициальными каналами, потому что в России давно уже была объявлена мёртвой и официально претендовать не может, только опосредовано, через свой фонд и изъятие ребёнка опекой. — продолжал Лёша.

— Будет, — коротко резюмировала Анна, опередив Юру.

— Прошлое не исправить, — сказал Юра, и слова его были холодны и тверды, как приказ на передовой. Он сделал шаг к столу, где лежал его потрёпанный полевой планшет. Достал оттуда один-единственный, чистый лист бумаги с казённым штампом. — А будущее надо строить. Или его за нас построят другие. — Он положил лист на стол перед пустым стулом. Рядом положил перо. — Для этого нужны документы. Чистые. И подписи. Честные.

— Что… что мне теперь делать? — спросила. И это был не риторический вопрос.

— Подпиши бумаги, — ответил Юра. — Чтобы Павел был в безопасности. От неё. От этой войны, которую она затеяла. Остальное… потом.

Анна медленно кивнула. Она взяла перо. Рука не дрожала. Она поставила подпись — чёткую, размашистую. «Анна Безрукова». Это был не конец. Только первый шаг, сделанный наконец в правильную сторону. И этот шаг был сделан не из любви к Мари, которую она не знала, как принять. А из абсолютной, ясной уверенности: этого мальчика нужно защитить. Любой ценой. И младший Ершов был прав. В том, что придётся посмотреть в глаза как своим демонам, так и Юре. В душе Анны оставалась надежда, что теперь, поступая правильно, она сможет хоть что-то исправить в отношениях с сыном.

Юра взял подписанный документ, сложил его и передал Алексею.

— Я поеду к ним, — сказал он. — Надо поговорить с ней.

Он не знал, как объясняться с Мари, он знал, что был не прав. И чертовски жалел, что решили встречаться вместе, надо было развести мать и Мари, возможно, встретиться уже у нотариуса. Но и там мог быть взрыв, а это слишком чревато для оформления бумаг.

— Анна Артемьевна, вам лучше быть готовой к вызову в канцелярию поле визита к нотариусу, там надо повторить всё, что вы сказали нам сейчас, только сухо и по факту. Мы можем рассчитывать на это?

— Я большой специалист изъясняться коротко, ясно и сухо, — ответила Анна без иронии, может, с какой-то грустью.

— Я сниму комнату на пару дней в гостинице рядом с канцелярией, могу вас везде сопровождать, чтобы уладить все вопросы, если требуется, — проговорил Лёша.

— Да, конечно, спасибо, Алексей. Это упростит дело, — согласилась Анна.

— И ещё, Юр, нам надо встретиться переговорить о домах и обсудить ещё некоторые детали по другим делам. Ты найдёшь меня здесь потом?

— Вечером буду. — Юра пожал Лёше руку, он уже был у двери, когда его окликнул тихий голос.

— Юрий.

Он обернулся. Анна смотрела на него, и в её глазах впервые за этот день была простая, человеческая тревога.

— А Пётр?.. Ты… ты найдёшь его?

Юра на мгновение замер. Потом кивнул, коротко и твёрдо.

— Он жив. Есть вероятность, что в России. Мы найдём. Я обещаю.

И вышел, оставив её наедине с Алексеем и гробовой тишиной.

— В России? Здесь, в Советах? — Анна посмотрела на Алексея вопросительно.

— Анна Артемьевна, вы хорошо знаете почерк Петра Александровича? — Анна кивнула. Лёша какое-то время покопался в своих бумагах, но всё-таки нашёл фотокопию письма Петра. — Берг просил Вам не показывать, мол, вы расстроитесь.

Анна смотрела на фотографию письма Пети, написанного рукой мужа. Она долго сидела, глядя на пустую поверхность стола, где только что лежали письма, взрывавшие её жизнь, письмо, вычеркнувшее Петра из её жизни. Потом поднялась. Подошла к своему саквояжу, достала блокнот и карандаш. Она не откладывала в долгий ящик. Мысли, обретшие страшную ясность, требовали немедленного действия.

«Лиза.

Я узнала то, что Берг скрывал от нас обеих. История Мари — предательство.

Я — из страха потерять твоего Петра, если всё выяснится. Её оставил собственный отец. Александр — просто взял, что хотел, увёз и запер. Брат и Юра уехали на войну. Мы сделали из неё монстра в своих глазах, потому что так было проще жить.

Но факты, Лиза. Они упрямы. У меня в руках три её письма, написанные в 1914 году. В одном она официально, через канцелярию, ищет Юру и брата, умоляя о помощи в «семейных обстоятельствах крайней важности». В другом — кричит в пустоту, чтобы брат пристрелил её, потому что не может вынести насилия, пишет о том, как пыталась отмыться после него. Эти письма не отправили; нашлись они только благодаря жадности и мнительности Семёна. Я не знала. Я не хотела знать.

Ты называешь её продажной. Я называла её шлюхой. Мы обе лгали сами себе. Потому что правда неудобна: она была пленницей. Кажется, что нет ничего зазорного сломать человека недостойного, правда? Вспомни, как Александр запер тебя. И отнял сына.

Ты ищешь Павла, чтобы исправить прошлое с Петром. Я это понимаю глубже, чем можешь представить. Я уже потеряла Петра. Сейчас теряю Юрия. Он смотрит на меня как на соучастницу. И он прав.

Я не прошу тебя о милости. Я предупреждаю тебя о механизме, который мы с тобой хорошо знаем. Ты хочешь отнять ребёнка у матери, чтобы залечить свою рану. Это — почерк Александра. Тот самый, что разлучил тебя с сыном. Ты становишься его орудием. Его тенью. Его подобием.

Мари сбежала от него. Одна, с ребёнком, в ад войны. У неё хватило на это сил.

Не повторяй его ошибок. Не превращай свою боль в право калечить других. Разорви эту цепь. Останови превращение.

У тебя есть выбор. Ты можешь продолжать финансировать своих адвокатов, взятки в опеке и слежку — и стать в его биографии тем, кем Александр стал в твоей: похитителем. Или ты можешь стать тем, чего у него не было ни для кого: гарантом. Переведи свой траст «Верность» с войны на мир. Пусть он обеспечит образование Павла здесь, в России, при его матери. Стань той, которая защищает, а не похищает. Даже он, Александр, уважал силу и прагматизм. Покажи ему, что его сестра умнее. Что она может разорвать круг, а не замкнуть его.

Если ты выберешь его путь, то помни: я буду на стороне Мари. Не из симпатии. Из знания. Я буду свидетельствовать против тебя в любом суде, реальном или людском. Потому что я уже видела, как выглядит женщина, которую победил Александр. Я вижу её каждый день в зеркале. Ты хочешь увидеть её в своём?

Анна»

Закончив, она перечитала, аккуратно сложила листок.

— Алексей, — сказала она ровно. — Отправьте это почтой в Швейцарию, а телеграфом дайте молнию: «Лиза, я знаю всё. Не трогай Павла. Подробности письмом. Анна».

Она не просила. Она констатировала. Её война с призраками прошлого только началась. Но первая атака была совершена. Подписью на документе. И письмом, которое теперь, стуча азбукой Морзе, полетит через границы, чтобы сразить её главного врага, её собственное отражение в лице Елизаветы Безруковой.

Коридор воронежской гостиницы казался бесконечным, словно траншея, полная едкого, удушливого дыма. Юра шёл медленно, машинально сжимая и разжимая пустые кулаки. Ладони были влажными, а в висках стучала кровь. Это была победа. Полная, безоговорочная капитуляция противника. Анна подписала. Павел был в безопасности. Но почему тогда во рту стоял этот приторно-горький привкус пепла?

Перед глазами всё ещё стояло лицо Мари в тот момент, когда он бросил конверты на стол. Её взгляд, растерянный, загнанный, метнувшийся к нему в поисках обещанной защиты и наткнувшийся на его жёсткую спину. «Зачем?.. Ты привёл меня сюда, чтобы выворачивать душу?..»

Юре хотелось вернуться туда, в ту комнату, сгрести эти проклятые письма со стола и сжечь их, не давая матери прочесть ни строчки. Но он этого не сделал. Он стоял и смотрел, как Анна читает, как рушится её мир. Он действовал как хирург в полевом лазарете: резал по живому, без наркоза, чтобы не допустить гангрены. Грязно, кроваво. Но прощают ли хирургов за боль, если пациент не давал согласия на операцию?