Сергей вышел в морозную ночь. Фигурка медведя тяжело лежала в кармане. Он уже садился в сани, когда возница тронул лошадей.

И тут Сергей обернулся.

В окне таверны, где только что горел тёплый свет и мелькали тени детей, теперь стоял одинокий силуэт. Пётр смотрел не на жену, не на детей. Он смотрел в тёмное стекло, за которым была только ночь, снег и бесконечная пустота в сторону Петрограда. В его руке догорала папироса, роняя пепел на подоконник.

Лиза подошла, положила руку ему на плечо. Он не обернулся.

«Сын бы вернулся к матери, если бы мог...»

Сани скрипнули, тронулись. Таверна «Медведь» осталась позади, маленьким островком света в бескрайнем снежном море. А на душе у Сергея остался этот образ — человек, навсегда застывший между долгом и тоской, между прошлым и настоящим, между двумя своими семьями, которые никогда не встретятся.

И ещё свои. Те, кто там, откуда не возвращаются.

И всё-таки Сергей подумал: лучше так. Поправить можно всё, кроме смерти. Эта мысль часто посещала его, как самая верная.

За Нарвской заставой снег лежал иначе, чем в центре. Чище, что ли. Володя шёл по утренней улице и слушал, как скрип наста пробивает утреннюю тишь. Здесь ещё не проснулись, только в одном доме горел свет, аккурат в том, что ему был нужен.

Дверь открыл Леонид. Высокий, сутулый, в очках с роговой оправой. За его спиной угадывалась кухня, откуда тянуло парным молоком и топлёным маслом.

— А, Владимир! — Леонид улыбнулся, как старому другу. — Заходи. Мы как раз завтракаем. Жена блинов напекла.

Володя отказываться не стал. В прошлый раз, когда они чинили крышу, сидели вот так же, пили чай, говорили о жизни. И тогда же Володя запомнил: Леонид в молодости рисовал.

За столом было шумно и тесно. Двое ребятишек тянули руки к блинам, жена — тихая, с усталыми глазами — подкладывала Володе и подливала чай. Леонид рассказывал о конструкторском бюро, о чертежах, о том, что «бумага всё стерпит, а вот металл — нет».

— А вы в тот раз про галерею спрашивали, — вспомнил он, когда провожал Володю в коридор. — Я тут подумал... У меня наброски старые есть. Ещё с училища. В сундуке лежат. Если когда-нибудь туда попаду... — Он мотнул головой наверх. — Хоть посмотрю, как оно, при свете.

Володя замер.

— Вы бы хотели рисовать?

Леонид усмехнулся, потёр переносицу.

— Хотеть вовсе не вредно, вредно не делать. А тут работа, семья... Да и где сейчас рисовать? В коммуналке на кухне?

Помолчал.

— А Саша... Александр Петрович говорил, что галерея для того и задумывалась. Чтобы художники могли работать. Свет там, говорят, северный. Идеальный.

От этих слов Володе отчего-то стало неприятно.

— Вы его хорошо знали?

— Жил здесь. — Леонид кивнул наверх. — Последний год тяжело болел, но нас не притеснял. Мужик резкий, конечно. Бывало, кричал на кого-то из своих, особенно поначалу, когда к нему много ещё кто приходил, слышно было через перекрытия. Слово «фабрика» тогда для него было словно мантра. А «пошёл вон!» летело сквозь стены. Но с нами по-человечески. Если помощь нужна была, входил в положение. Правильным считался, в общем.

Володя слушал, и внутри у него всё переворачивалось.

Правильный? Резкий, больной, но правильный?

Он вспомнил, как они с Юрой нашли то письмо. В потайном ящике, у отца. Володя тогда читал и чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. «Володя, пристрели меня или его…» Не хотелось думать, что за ним стояло. Внутренности снова стало сворачивать в жгут.

— Жесток к близким, добр к посторонним, — процедил Владимир негромко. — Хм, последним он раньше не грешил...

Леонид не понял. Посмотрел вопросительно, но переспрашивать не стал.

— А что с комнатами наверху? — спросил Володя, заставляя себя вернуться к делу. — В галерею, в кабинет, может, всё же есть шанс попасть?

— Без бумаги нельзя, — развёл руками Леонид. — Ты уж извини за прошлый раз, соседи у нас чтут память Саши, потому и резко ответили, не объяснившись: ключи у Фёдора Михайловича Церальского. Он поверенный, через него Александр последний год дела вёл. Другом его был, можно сказать, хоть и ощутимо моложе.

— Церальский? — переспросил Володя.

— Медицинский юрист, — кивнул Леонид. — К нему из больниц обращаются, если случаи сложные. Смерть на столе, ошибки, попечения... Толковый мужик. Если договоришься, то пустит, я думаю. Но без бумажки он строг.

Владимир кивнул, чувствуя, как внутри всё ещё кипит, но заставляя себя слушать.

— А что за человек? — спросил он.

— Суровый. — Леонид почесал затылок. — Резкий, злой даже иногда. Хватка как у бульдога, не смотри, что молодой. Чуть поболее сорока, но выглядит постарше. Хоть и резкий, но женат, сын есть. С Сашей они часто спорили, я слышал. Но уважали друг друга. Фёдор Михайлович после смерти всё по документам проверил, никому спуску не дал. Говорят, Саша перед кончиной особенно просил за галерею и студию. Чтобы сохранили. Для какой-то... девочки, что ли...

Володя замер.

— Для девочки?

— Ну да, — пожал плечами тот. — Я краем уха слышал. Он в последние месяцы часто про неё говорил. Что свет там должен быть особенный, для неё. Чтобы рисовала. Мужик при смерти, а думает о каких-то красках. Странно, конечно, у него дочерей-то не было. Вроде как два сына, а никто к нему, кроме Фёдора Михайловича да медсестры на уколы, не ходил. Славкина жена даже стала говорить, что Саша умом тронулся на старости лет по одиночеству. Да только я его хорошо помню, он совершенно точно был в твёрдой памяти и своём уме. Хоть и похоже было на бред умирающего, да только бредом не было, готов поспорить.

Внутри всё кипело, но Владимир молчал, сдерживая протест и злость, понимая, что спорить с мужчиной и что-то доказывать, изобличая Александра, бесполезно, а возможно, даже вредно. Здесь Безрукова-старшего не знали так, как узнала его собственная семья.

Леонид стал говорить тише, по-свойски придвинув стул поближе к Володе.

— Он ещё на своих ногах ходил, но всё шло к тому, что это ненадолго. Когда его нашли в кабинете, мы с ребятами тогда подумали... поняли, что он сам такую дозу себе вколол и отошёл, чтоб... Не хотел лежать. И на похоронах не было ни дочерей, ни сыновей, никого из родственников. Так что даже не знаю, была ли там девочка, где его дети. Война же многих сожрала, а он таких вопросов не любил, сразу ощетинивался как ёж. Так что я тебе мало чем помогу, а может, оно и не важно уже? Всё же председатель новый есть. Когда оформляли дом, говорили, что из членов общества могут выкинуть только общим голосованием. Мы с соседями дружные, но ты мне скажи, будет новый председатель селить?

— Я только одно скажу прямо: комнаты заселят. Это точно. Но когда и кем, вопрос открытый. Проблемных людей нам самим не нужно, так что я думаю, вам действительно не о чем переживать. Разве что в коридорах больше народа будет.

— А оформлять Церальский будет?

— У нас есть свой поверенный, друг семьи. А вы доверяете Церальскому?

— Сам-то я с ним общаться не умею, но, если б он занялся этим делом, было бы спокойно жильцам.

— Ладно, — сказал Володя. — Спасибо, Леонид. Я попробую к нему зайти.

Леонид кивнул, протянул руку на прощание.

— Заходите, Владимир, если что. Без церемоний. Жена всегда рада гостей накормить.

Володя пожал его широкую, рабочую ладонь, натянул перчатки и вышел за дверь. Крыльцо скрипнуло под ногами. Владимир спустился, остановился на расчищенной дорожке, застегнул пальто на все пуговицы. Дверь за спиной закрылась с мягким стуком.

Он постоял с минуту, глядя на замёрзшие стёкла первого этажа, за которыми угадывалось движение: Леонид вернулся к семье, к завтраку, к теплу. Потом развернулся и пошёл прочь. Снег хрустел под сапогами. Мысли крутились вокруг одного: Александр, умирая, думал о Мари. О том, где ей будет удобно рисовать. О свете.

— Чёрт бы тебя побрал, — прошептал Володя в пустоту. — Почему ты не мог просто оставить её в покое?