«Дочка кухарки, — догадался Юра. — И никого из самих Вороховых. Негусто. Старик совсем один?»

Из кухни донёсся стук крышки кастрюли. Аромат похлёбки смешался с запахами старого дерева, пожелтевших газет и лекарственной настойкой.

Юра толкнул плечом дверь.

Василий Игоревич сидел в кресле у потухающего камина, укрытый клетчатым пледом. На столике рядом стоял недопитый чай, и лежали очки с одним треснувшим стеклом. Мужчина не обернулся, только глухо произнёс, будто продолжая давний разговор с самим собой:

— Уехали все. Все… к чертям… на рога…

Юра замер на пороге. Слова падали в тишину, как камни в колодец. Господи, только бы он был в уме.

— Василий Игоревич, — позвал он.

Старик медленно повернул голову. Мутные от катаракты глаза долго искали фокус. Потом в них мелькнуло узнавание, а за ним уже облегчение.

— Юра?.. Живёхонек, командир?

В этот момент в комнату вошла девчонка.

— Василий Игоревич, я закончила. Завтра утром приду попозже, через рынок, но всё успею.

Она скользнула взглядом по Юре и тут же опустила глаза.

Старик махнул рукой:

— Катя. Соседская. Мать её на фабрике сгибается, а она мне похлёбку да пол подмести. За пятак. С неё одной и вести бывают… Дочка-то моя с мужем под Ригу подалась, фельдшерицей. А он, зять-то, там и остался… Вот и доживаю... Как песок на отливе. Всё выносит, всё уносит…

Мысль Юры на миг отлетела от собственных бед. Как тот берег на Балтике, голый, источенный, пахнущий тиной и гнилью. И ждёт прилива, который смоет эту грязь и залижет раны. Только прилива этого всё нет и нет. И таких «берегов» по всей стране миллионы. Война не просто забирает молодых, она обездоливает стариков, оставляет их умирать в пустых домах с чужой девочкой у порога.

Но жалость была роскошью, которую он сейчас не мог себе позволить.

— Жив, — коротко бросил он, делая шаг в комнату. — Где все?

— Мамка твоя не хотела, — прошептал Ворохов, опускаясь обратно в кресло. — Да коли Саша сказал, ты же понимаешь, не поперечишь…

В груди у Юры что-то ёкнуло. «Саша». Так по-свойски отца называли только в прежние, давно ушедшие времена.

— А куда уехали? В имение? — Мысль вырвалась сама собой, последний оплот здравого смысла. Конечно, в имение. Спасаться от войны, от беспорядка…

Старик качнул головой.

— Да кто куда…

Терпение Юры, и без того натянутое, как струна, лопнуло. Он подошёл ближе, и его тень накрыла кресло Ворохова.

— Василий Игоревич, — он произнёс каждое слово с ледяной чёткостью, за которой кипела ярость. — Кто. Куда. Уехал? Мне нужно знать всё. Об отце. О матери.

Он не произнёс имени Мари. Оно застряло в горле горячим комком. Но старик, кажется, и без того услышал.

— Матушка твоя… жива. На Ласточкином острове. Одна.

Слово повисло в воздухе.

— Одна? — тихо переспросил Юра. — А отец?

Старик сжался в кресле, будто его ударили.

— Не мне тебе это рассказывать, капитан. Доедешь — узнаешь сам…

Юра наклонился, поставив руки на подлокотники кресла.

— Как есть говори, Василий. Чай не сахарный. Что знаешь?

Под этим взглядом, под этой сдержанной силой, сопротивление старика дрогнуло.

— Мать твоя… убежала, — прошептал он. — Дали шанс, вот она и убежала. Жалко мне её. Добрая гордячка, сильная. Всё равно вас с Петькой ждёт. Эх, знать бы ей, что жив…

Вот это и доконало Юру.

— Что значит — жив?! — вырвалось у него. — Я писал! Писал, считай, каждый день! Где они, эти письма?! Где, я спрашиваю?! Ни одного ответа! Почему никто ни разу не ответил?!

Он кричал не на старика. Он кричал в пустоту, в прошлое, в восемь лет тишины. Слова вылетели оружейным залпом, и тело будто обмякло. Юра вздохнул. Давно он так не срывался.

Василий Игоревич съёжился, но не от страха — от жалости.

— Юр, не кричи… Опечатаны поместья, оба. А здесь же, сам видишь, никто не жил.

Прокля́тая, железная логика. Но она не объясняла главного.

— Так письма-то?..

Старик отвёл глаза.

— Видел, как достают. Раз в седмицу. В дом уносят. Там слуга пришлый, не наш. Больше ничего не знаю. В соседнем доме тоже пришлый Сенька шастает, раз в семь — десять дней. Проверяет, не растащили ли.

У Юры внутри что-то щёлкнуло.

Не случайность. Система.

— А Мари Ершова? — выдохнул он. — Вы её не видели? После того как…

Старик покачал головой, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на понимание. Он помнил, как эти дети смотрели друг на друга. Дураку было понятно.

— Вольдемар-то… Володька твой… тогда же, как и ты, с эшелоном отбыл. А дом… С тех пор, как Мари с Сергеем Мироновичем умчали, свету не было. Кроме пришлого Сеньки, никто не являлся.

Умчали.

Не уехала. Не вышла замуж. Не перебралась.

Умчали.

Василий Игоревич вздохнул, собираясь с мыслями, и посмотрел на Юру прямо, будто прекрасно всё видел, насквозь, с усталой мудростью старого человека, который понял, что другому больно.

— Не гоняйся за тенями, командир. Поезжай к матери. Она одна тебе всё скажет. Коли захочет. А я что… старый пень. Что девчонка с улицы услышит, то и мне перескажет.

Юра долго стоял, переваривая. Здесь больше не было ответов. Только указатель.

Он кивнул, больше себе, чем старику.

— Спасибо, Василий Игоревич.

Уже у двери взгляд упал на чай, треснувшие очки, бедную похлёбку. Хоть старость и не лечится, но семейного врача вызвать можно. И девчонке за хлопоты помочь хоть продуктами.

— Я к матери съезжу, — сказал он уже спокойнее. — Вернусь, зайду. Договорились?

— Договорились, командир… — В голосе старика прозвучала слабая искорка благодарности. — И удачи тебе, Юр.

Когда он прикрыл за собой дверь, холодный воздух ударил в лицо, как пощёчина, зато внутри уже горел чёткий план: Ласточкин остров — мать — правда. А потом он найдёт и пришлого Сеньку, и того слугу, что забирал почту. Ниточка за ниточкой.

Ему был нужен адрес. И он его получил. А ещё он получил подтверждение: здесь, в этом доме, действовала система. Кто-то забирал почту. Кто-то опечатывал поместья. Кто-то «давал шанс» его матери сбежать.

Отец? Или кто-то другой?

Он бросил последний взгляд на дом Ершовых. «Надолго никто не возвращался».

«Но я вернулся, — подумал он, закуривая. — И теперь я не успокоюсь, пока всё не узна́ю. Особенно о тебе, Мари».

До Ласточкина острова несколько дней пути. Вернувшись в пустой дом, Юра не стал медлить. Надо было действовать привычно: разведка, связь, план.

Он поднялся в кабинет, сел за отцовский, теперь уже свой, стол, достал писчую бумагу, нашёл чудом не высохшие чернила и написал три письма.

Три выстрела в неизвестность.

Первое — в контору Р. Л. фон Берга. Сухой, чёткий запрос: состояние имущества, статус членов семьи, известные адреса, необходимые действия по факту его возвращения. Он сообщил о чине и факте возвращения, приложил копии документов. Пусть знают, с кем имеют дело.

Второе — в городскую канцелярию. Уведомление о прибытии, запрос по статусу дома. И хитрый ход, родившийся из фронтовой смекалки: соседнее владение Ершовых, не является ли оно городской собственностью? Если нет, то кто подписант для купчей? Это был не настоящий интерес к покупке, а попытка раскрутить клубок, получив хоть какие-то зацепки.

Третье письмо — главное. Не официальное.

Он написал его быстро, почти без помарок, тем самым почерком, которым на фронте писали срочные донесения.

Серёжа.

Не зря оставил мне адрес. Надеюсь, застану тебя протрезвевшим, сытым и в сапогах. Прости наш юмор.

Ты мне нужен, со всеми твоими ребятами.

Ситуация: вернулся — дома никого. Отец ушёл первым, оставив мать на бюрократическом пайке. Мать сбежала следом. Дома опечатаны. Почту восемь лет системно изымали. Сосед дал адрес матери — Ласточкин остров. У Ершовых та же пустота.

Надо найти брата, мать, Мари и Владимира Ершовых.