Берг покачал головой. Глаза его снова слегка расфокусировались от алкоголя.

— Нет, что ты! Даже гордился им до поры. Не ненавидел. Он его вычеркнул.

— Стёр?

— Я знаю, вы ведь ищете Петра, Сергей. Хотите бухгалтерию, старые проводки?

Берг подошёл к панели на стене несколько неровным шагом, сдвинул её и сфокусировался на дверце сейфа. Внимательно и медленно он тыкал пальцами в цифры, а Сергей молча следил, запоминая последовательность. Наконец была выужена тонкая папка, которую Берг кинул на сукно.

— Вот. Тут всё, что есть по старым переводам и адресам. Но я бы не советовал вам его искать. Настоятельно.

— Почему?

— Потому что Александр был прагматиком. В семнадцатом он понял, куда дует ветер. Он принял сторону сильного, красных. А Пётр... Пётр остался верен присяге. Белый офицер.

— Конфликт идеологий?

— Не только. Сначала был конфликт из-за Мари. Когда мы оформляли бумаги, он сказал, что отец повторяет ошибки, имел в виду Аню, даже не зная… Да ладно, чего говорить. В общем, он вступился за неё, они разругались с Сашей вдрызг. Но «стёр» он Петра не поэтому. Позже, когда началась Гражданская... Александр понял, что сын-белогвардеец стал приговором для всей семьи и бизнеса.

Поверенный наклонился через стол, понизив голос:

— Он отсёк эту ветвь, чтобы спасти дерево. Объявил сына пропавшим, уничтожил переписку. Обезопасил и Анну, и Юру, и.… самого Петра.

— Обезопасил? — Сергей прищурился. — Значит, Пётр жив?

— У него семья, Сергей. Новая жизнь. Новая фамилия. И это теперь вопрос безопасности обеих семей: и его новой, и Безруковых. Любая связь смертельна.

— Так он в Советах? — тихо спросил Сергей, не сводя с Берга цепкого взгляда.

Тот медленно кивнул, глядя в стол. Потом поднял мутные глаза и отчётливо произнёс:

— И я вам этого, заметьте, не говорил.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Только дождь стучал в окно.

— Понял, — Сергей убрал папку с адресами во внутренний карман. — Искать не будем. Но правда нужна Анне. Не адреса, а правда о том, кто он был.

— Анна не переживёт... — снова завёл Берг свою шарманку.

— Переживёт! — Сергей ударил ладонью по столу. — Хватит делать из неё куклу! Вы дадите ей реальность. Скажете, что Пётр любил её. Что он ушёл не потому, что бросил, а потому что спасал их всех. Что Мари — жертва, за которую Пётр вступился как мужчина.

Серж встал, накидывая кожанку.

— У вас есть ночь, Роберт. Напишите Лизе, что Павел — не трофей, а живой человек, память о достойном сыне. А утром идите к Анне. С планом по домам, с деньгами, которые удастся вырвать, и с правдой.

Берг сидел, обхватив голову руками.

— Это разрушит её мир...

— Это разрушит её тюрьму, — отрезал Сергей, прикуривая. — Александра больше нет, вы правы. А Юра с Петей есть. Но если она будет продолжать верить в химеры, у неё их точно не останется. Подписав отказные Лизе, Анна откажется не от Павла, а от своих сыновей.

Поверенный смотрел невидящим взглядом перед собой.

— Оформите перевод в Госбанк по Юре завтра же с возможностью снятия по требованию, ему всё равно надо приехать сюда, в Петроград. Я проверю к вечеру. И попросите Анну остаться на несколько дней.

— Я не смогу…

— Простите, Роберт, чего вы не сможете? Сделать завтра перевод?

— Я не смогу ей объяснить… всё, — закончил Берг.

Сергей сел обратно в кресло, не снимая кожанки, и затушил окурок. «Не смогу оправдаться — вот что это значило», — подумал он и плеснул ещё коньяка в стакан. Берг положил голову на сложенные на столе руки.

Мужчина сидел молча, закинув ногу на ногу. Поверенный так и не поднял головы и не взял стакана, он заснул беспробудным чёрным алкогольным сном. Серж встал, подошёл к несчастному, грубо потрепал его за плечо и, не дождавшись никакой ответной реакции тела, направился к сейфу за панелью.

Он вышел, оставив Берга в забытьи, с пустой бутылкой из-под коньяка и вновь заснувшей совестью, которая впервые за тридцать лет получила право голоса, но опять была упокоена. На столе осталась записка о необходимости перевода, действий по домам и настоятельной рекомендацией не давать на подпись отказные. В руках у Сергея были бумаги по Петру и шкатулка с корреспонденцией со швейцарскими марками.

Тишина в избе была особого рода, не мирная, а густая, натянутая, как струна перед обрывом. Она звенела в ушах. Эту тишину можно было почти потрогать — влажную, липкую от невысказанного страха. Мари за занавеской дышала прерывисто, неглубоко, даже во сне прислушиваясь. Лидия Петровна ворочалась на жёсткой постели: её старые кости были слишком чуткими к любой фальши в ночной гармонии. И только Павел, свернувшись калачиком на полатях, спал тем мертвенным сном истощения, в который дети уходят, когда силы кончаются. День прошёл в ожидании ответа, но Петроград молчал. Все были на нервах.

Юра на лавке у печи не спал. Он боролся. Сон накатывал волнами, и каждая волна приносила с собой один и тот же кошмар. Первым делом всегда наступала ватная глухота, а вовсе не крики или взрывы. Та самая абсолютная глухота, когда собственное сердцебиение отдавалось в висках гулом артподготовки. Потом наступала беспомощность. Боли нет, но тело не слушается, пригвождённое к сырой земле, не в силах ни ползти, ни поднять голову. И шаги. Тяжёлые, мерные, беззвучные и неумолимые. Чей-то сапог в грязи, другой, третий — они приближались и заполняли собой весь мир. Они не спешили. В этом была вся пытка — в их размеренном, неотвратимом приближении. Юра пытался крикнуть, повернуть голову, но не мог, только сжимал челюсти до хруста, и из сдавленной глотки вырывался не звук, а стон: животный, хриплый звук загнанного зверя в капкане.

Он дёрнулся всем телом, затылок с глухим стуком ударился о дерево лавки. Сон треснул, но не отпустил. Шаги уже были рядом.

— Дядя Юра.

Голос прозвучал негромко, очень близко. Не детский писк, а тихое, чёткое слово. Как пароль.

Шаги в кошмаре замерли. Юра вздыбился, сел. Воздух со свистом рвался в лёгкие. Широко раскрытые глаза не различали ничего, кроме серой мглы избы и смутно проплывающих пятен. Они смотрели сквозь стены, туда, где была воронка, грязь и те самые сапоги. Руки сами собой сжались в кулаки.

— Дядя Юра, — повторил голос, уже без вопросительной интонации. Констатация.

Сознание, отчаянно цепляясь за этот якорь, стало возвращаться. Зрачки медленно сузились, фокусируясь. В полосе лунного света из заиндевевшего окошка стоял Павел. Босой, в длинной ночной рубахе, доходившей ему до пят. Лицо у него было бледным пятном с тёмными впадинами глаз. В руках он держал жестяную кружку, и вода в ней, колышась, отливала холодным, жидким серебром. Не дожидаясь ответа, Павел протянул кружку. Движение было привычным, отработанным до точности.

— Пей. У мамы так бывает. Я ей всегда приношу.

Юра машинально принял кружку. Рука предательски дрожала, вода расплескалась, оставив на грубом сукне его рубахи тёмные, быстро расползающиеся пятна. Он припал к жести, сделал пару жадных глотков. Влага обожгла горло холодом, ударила в голову, размывая остатки кошмарного тумана. Он отдышался, вытер рот тыльной стороной ладони, почувствовав на коже щетину и влагу.

— Что ты... — Голос сорвался, пришлось прочистить горло. — Что ты здесь делаешь?

Павел пожал узкими плечами.

— Ты мычал. Сквозь зубы. Как мама иногда.

Мальчик не сел, остался стоять, его серьёзный, оценивающий взгляд скользнул по лицу Юры, словно проверяя, вернулся ли тот полностью.

— Я спрашивал её, что ей снится. Она сказала, что это шаги сапог у её комнаты. Очень громкие и близко.

Слова прозвучали как приговор. Точно поставленный диагноз. Юра замер, сжимая в ладони пустую, помятую кружку. Он смотрел не на мальчика, а сквозь него, в какую-то точку в прошлом, где этот диагноз был бы написан кровью на бинтах.

— Да, — прошептал он хрипло. — Шаги. Они... и мне снятся.