Рядом, на табурете, стояла тарелка с недоеденным блином — Павел так и не съел, уснул. И ещё плюшевый медведь, тот самый, которого Володя когда-то купил на базаре, когда они с Юрой ездили за козой и продуктами. Торчал из-за подушки, будто сторожил Павлов сон.

Юра смотрел на всё это. На книгу, которая вернулась. На медведя от Володи. На тарелку с блином.

Невольно улыбнулся.

За окном кружили снежинки. Скоро должно было рассвести.

Дрова таяли на глазах. Юра перебирал поленья и прикидывал: если метель не стихнет за день-два, придётся жечь что-то ещё. За окном выло третий день.

В избе было тепло, буржуйка гудела ровно, внутри жарко и глубоко дышали угли. Павел сидел на лавке, перелистывая «Остров сокровищ». Он уже знал книгу почти наизусть, но всё равно водил пальцем по строчкам, шевелил губами. Перевязанная рука лежала поверх одеяла. Покой, покой и ещё раз покой, как велел Юра.

Сам Юра чинил сбрую — он нашёл в сенях старую, что принесла Лена и просила починить ещё до метели. Руки работали привычно, а сам он смотрел на Павла, на огонь, снова на Павла. Мари сидела у стола, перебирала крупу. Тоже смотрела то на сына, то на Юру.

— Дядь Юр, — позвал Павел, не отрываясь от книги.

— Что?

— А у тебя ещё друзья есть? Кроме мамы и меня? И дяди Володи?

Юра отложил сбрую.

— Есть, — сказал он. — Сергей. В Петрограде живёт.

— А он кто?

— Друг. Фронтовой. Мы с ним вместе… Много чего было.

Павел отложил книгу, заинтересованно глядя на Юру.

— А он какой?

— Он… — Юра подбирал слова. — Злой был сначала. Очень. А потом свой стал.

— Почему злой?

Юра помолчал.

— У него семья погибла. Жена, дети. Только мать осталась. Он её вывезти пытался, а не пускали. Бумаг не было, разрешений не было. Война.

Павел слушал, не перебивая.

— И он пил. Всё время. И лез в драку. И бил своих же, если под руку попадались. Его боялись. И хотели списать. А списать тогда значило… ну, нехорошо. Трибунал называется.

— А ты?

— А я поручился. Сказал, что он нужен, что я за него отвечаю. Хотя сам его боялся. И ненавидел. За то, что он делает с собой и с другими.

— Зачем?

Юра посмотрел на Павла долго.

— Не знаю, Паш. Может, потому что я видел: он не злой на самом деле. Он раздавленный. А это разные вещи.

Павел кивнул, будто понял.

— А потом?

— А потом я ему помог. Мать его вывезти. Добился, чтоб дали увольнительную. Сам поехал с ним. Трое суток толкались по инстанциям, бумаги собирали, стучали в каждый кабинет. Он молчал всю дорогу. А когда уже всё сделали, и мать его села в поезд, сказал: «Спасибо». Первый раз за полгода.

Юра усмехнулся.

— А через пару месяцев я под Верденом лежал с раздробленной ногой, и он меня три дня тащил. Под обстрелами, по грязи, без еды. Три дня. Потому что я его не бросил тогда. И он меня — теперь.

Павел молчал какое-то время. Потом спросил:

— А сейчас он какой?

— Сейчас?.. — Юра подумал. — Сейчас он свой. Самый свой. Потому что мы друг друга знаем. Всё знаем. И плохое, и хорошее, и самое плохое. И всё равно мы свои. Ему можно доверить всё. Он брата моего ищет.

Павел замер. Переварил.

— А-а-а… значит, нашего? У меня ещё один брат есть?

Юра посмотрел на него. На эту родинку. На серьёзные глаза.

— Есть, — сказал он. — Петя. Старший. Пропал на войне. Сергей его ищет.

— Найдёт?

— Не знаю, Паш. Но пытается, а это уже много.

Павел кивнул. Помолчал. Потом спросил:

— А он какой?

— Кто?

— Петя. Брат твой.

Юра долго ничего не говорил.

— Я сам не знаю уже, — сказал он наконец. — Мы до войны… другие были. Я помню, как он меня учил на лошади ездить. Как заступался, когда отец… — Он осёкся. — В общем, хороший был. А теперь… не знаю.

— А если найдётся, он к нам придёт?

Юра посмотрел на Павла. И вдруг понял, что мальчик спрашивает не про Петра. Он спрашивает, может ли наш круг расшириться? А можно ли ещё кому-то верить?

— Если захочет, — сказал Юра. — Дверь открыта.

Павел помолчал, обдумывая. И потом спросил:

— А он за белых был или за красных?

Юра снова посмотрел на Мари. Та чуть заметно кивнула.

— За белых, — сказал он. — Он присягу давал.

— Присягу? А что это?

— Это как обещание, Паш. Когда идёшь на службу, обещаешь служить стране, царю, народу.

— А обязательно царю?

— Нет, это… — Юра запнулся. — Просто раньше царь был… главным, понимаешь?

Паша нахмурился, переваривая.

— А он хороший? Поэтому надо ему служить?

Юра открыл рот — и закрыл. Мари пришла на помощь:

— Не в этом дело, Паш. Тогда так было устроено. А теперь красногвардейцы партии служат. Руководителю партии.

— Это как царь?

Мари усмехнулась горько.

— Да что-то типа этого, сынок. Только названия разные.

— А какой лучше?

— Никакой, — сказала Мари просто. — Любая власть — это люди. А люди разные бывают.

Павел подумал. Потом спросил:

— А с новым лучше?

Мари долго смотрела на него. Потом перевела взгляд на окно, за которым выла метель.

— Ты Настины портянки видел? — спросила она вдруг.

Павел кивнул.

— Тонкие, протёртые. Их на муку променяли, когда голод был.

Павел опустил глаза. Он помнил тот голод. И Марфу помнил, свою любимую козу, которую съели.

— А я дворника в Песчаном переулке помню, — сказала Мари тихо. — Метёт себе метлой, не спеша. Я маленькая была, часто мимо ходила. У него дети, Ванька и две девчонки, мы иногда вместе играли, пока он мёл. Он в мясные ряды ходил, брал, что хотел. На всю семью. Я сама видела, как он с корзиной возвращался. И одеты они были хорошо, всегда. А у нас сейчас вон, Настя в протёртых портянках ходит.

Она помолчала.

— Не в царе дело, Паш. Война всё ломает. Любое добро.

Павел снова затих. Потом спросил негромко:

— А Петя… он что делает сейчас?

Юра ответил:

— Не знаю, Паш. Сергей его ищет. Может, найдёт, тогда и узнаем.

Павел кивнул и уткнулся в книгу.

Вечером Лида заснула рано. Жар немного спал, дыхание стало ровнее. Мари сидела у стола, смотрела на огонь в буржуйке. Юра рядом чинил сбрую: дошивал последний ремень.

Она молчала. Но он чувствовал этот взгляд. Тот самый, который ловил уже не раз, когда она смотрела и будто пыталась сложить его заново, встроить в свой мир. Чего-то не хватало.

Он отложил сбрую.

— Ты смотришь на меня и не понимаешь, да? — тихо сказал он.

Мари не ответила, но и не отвела глаз.

— Я и сам не понимаю иногда, — сказал он. — Но если хочешь знать… я расскажу. Как есть. Как было.

Она молча кивнула.

Юра подбросил дров в буржуйку, налил себе чаю, больше для того, чтоб руки занять. Сел напротив.

— Когда я уходил на фронт, мне было девятнадцать. Я думал, что я взрослый. А через полгода понял, что я старик. Внутри.

Он умолк. Собрался с мыслями и продолжил:

— Под Перемышлем сидели в окопе, ждали атаку. Рядом паренёк, восемнадцать лет, из крестьян, веснушчатый весь. Звали Гришей. Он мне письмо домой диктовал, сам писать не умел. Матери. «Кланяюсь, мол, жив-здоров, скоро вернусь». Я писал, а сам думал: вернётся ли. Через час его осколком срезало. Я посмотрел и пошёл дальше. Даже остановиться не мог. И думаю: мне двадцать, а внутри как дед. Всё видел, ничего не жду.

Мари слушала. Руки её замерли над крупой. Юра видел краем глаза, как она сжала горсть и не разжимала. Он не знал, о чём она думает. Но догадывался: она тоже умела отключать чувства, когда надо было выжить.

— Потом Гражданская, — продолжил он. — Я домой пробивался, а попал к зелёным. Не потому, что был за них. Просто поймали. И убили, если бы бесполезным оказался. А я пригодился. Чертил им планы, рассчитывал подрывы.

Юра отхлебнул чай.

— Только они мне не верили. Долго. Решили проверить. Послали в разведку к красным. Думали, не вернусь. Я пошёл. Ночью, через нейтралку. Подполз к их позициям, лежал в грязи, слушал. А под утро часового снял. Не убил, просто оглушил и притащил с собой. Язык. Они смотрели на меня и не верили. Атаман сказал: «Мало. Ещё раз пойдёшь». К белым. Я пошёл. Там тяжелее было: белые стояли плотно, не подобраться. Я три дня в лесу сидел, ждал. Потом обоз их высмотрел, вернулся, доложил. И тогда атаман сказал: «Теперь ты наш», — усмехнулся невесело. — Только я понял: это не потому, что поверили. А потому что я им нужен. И если перестану быть нужен, убьют сразу.