— Потом Павел родился, и я увидела её у него. И поняла: ты не вернёшься. А родинка осталась. Как напоминание. Что могло бы быть, если бы ты не уехал. — Голос дрогнул немного, и она опустила глаза. Не хватало ещё разреветься при нём.

— Мари... — начал он.

— Нет, — перебила она. — Ты не понял. Я не про то, что ты виноват или нет. Ты уехал на войну, ты не знал. Я не про вину. Я про...

Она замолчала, подбирая слово.

— Я про то, что я себя ненавидела. Восемь лет. За слабость. За глупые надежды на то, чего ты не сделал. Не вернулся. Не спас. Не был рядом. И каждый раз, когда я смотрела на Павла, я видела тебя. Того, кого нет.

Он сидел, не дыша.

— А теперь ты здесь, — сказала она негромко. Правда давалась сложно, такая простая и такая глупая правда. — И Павел на тебя смотрит и видит... я не знаю, кого. Не врага. Не спасателя. Просто... тебя. И эту родинку видит. И я смотрю и думаю: за что мне это? То ты есть, то тебя нет. То ты возвращаешься, то снова исчезнешь.

Он повернулся к ней, взял за руку. Она не отдёрнула.

— Я здесь, — ответил он так же тихо, но уверенно. — Я не уйду. Не знаю, как с собой быть, как с этим... — кивнул на свои руки, — ...жить. Но я не уйду, если не прогонишь.

Она смотрела на его руку на своей. Тёплая. Живая.

— Знаю, — сказала она. — Ты вчера уже говорил.

— Я повторю. Это я знаю точно. — Он невольно вновь перевёл взгляд с её лица на свои руки. — Я думал, найду тебя, и всё кончится. А оно только началось. Я… не умею по-другому.

— Я тоже не умела. Когда он родился, я сначала даже на руки его взять не могла. Думала, как с этим жить? С ним? С собой? С тем, что было? А потом он чихнул. Смешно так, по-щенячьи. Я его взяла, и уже не хотелось отпускать. Он не его, он — мой. Понимаешь? Ты — это то, что ты делаешь после. Пашку ты вчера спас. Не убил — спас. Это ты сделал, не война, не отец. Ты.

Он посмотрел на Мари просто, по-человечески. Во взгляде уже не было того провала.

— Спасибо.

— За что?

— Ты не даёшь захлебнуться.

— Рано благодарить. Завтра опять будем тонуть. Послезавтра тоже. Может быть, это навсегда.

Он кивнул просто, как принимают приговор. Но не обречённо, а будто подтверждая каждое слово.

— Знаю.

Они сидели молча. Снег падал на их плечи и головы, таял от тепла.

Где-то в избе проснулся Павел. Мари услышала его голос — зовёт:

— Ма-ам!

Она встала, и Юра тоже встал.

— Идём, — сказала она. — Кашу варить.

Он пошёл за ней.

В избе было тепло. Она затопила печь ещё ночью, не могла уснуть. Юра стоял у порога, не зная, куда себя деть. Павел сидел на лавке, разглядывал свою замотанную руку. Увидел Юру, и лицо у него стало другое. Спокойное.

— Дядя Юра, а рука теперь срастётся?

— Срастётся, — сказал Юра. Подошёл, присел рядом. — Больно?

— Немножко. Когда я пошевелю, то больно. А когда не шевелю, не больно.

— Ты не шевели пока. Дня три потерпи.

— Надо врачу показать, — сказала Мари. — Но метель, видно, разойдётся, Валентина не дождёшься…

— Я свожу Павла в больницу, как уляжется, обязательно. — Юра знал, что кость вправлена, но так будет надёжнее и Мари спокойнее.

Павел кивнул. Помолчал. Потом спросил:

— А вы с мамой мириться будете?

Мари замерла у печи, и Юра тоже.

— А что, надо? — спросил он осторожно.

— Не знаю. Вы вчера так долго на улице сидели. Думал, вдруг, ссоритесь.

— Нет, — сказал Юра. — Не ссоримся.

— А чего тогда?

Юра посмотрел на Мари, и она кивнула чуть заметно.

— Мы разговаривали, — сказал он. — О важном.

— Обо мне?

— И о тебе тоже.

Павел подумал. Потом выдал:

— А что?

Паша пытливо вглядывался, пытаясь разгадать настроение и подоплёку.

— Юра расскажет и тебе, но нам надо поесть. И Лиде поставить горчичники.

— Я кашу хочу. Мам, дядя Юра обещал вчера кашу с маслом.

— Обещал, — подтвердил тот. — Сходи к Лиде, я сварю.

Юра встал, подошёл к печи. Мари отошла, освободила место. Смотрела, как он возится с чугунком, как сыплет крупу, как мешает.

Родинка на щеке. Та же. Прыгает, когда он покусывает губы от усердия.

Павел сидел на лавке, смотрел на то, как Юра готовил. Павел уже выбрал. Без матери, сердцем, сам.

— Мам, дядь Юр, вы не забудете рассказать, о чём говорили?

— Не забуду, — обернулся он к брату, но Мари почувствовала, как напряглась его спина и как он собрался, давая обещание.

— А лестницы и книги? Мы поедем к дяде Володе в большой город? — Юра замер с ложкой в руке, посмотрел на Мари, ожидая, что она скажет.

— Поедем, Паш, когда-нибудь обязательно поедем. Ты поправляйся, хорошо?

Юра выдохнул, отвернулся к печи и стал мешать дальше. Мари села на лавку рядом с Павлом, обняла его, стараясь не задеть больную ручку, и смотрела на Юрину спину. Родинка там, на щеке. Она её не видела сейчас, но знала, что она есть. И у Павла есть.

— Мам, — спросил Паша, нарушая тишину, — а дядя Юра теперь всегда с нами будет?

Юра замер у печи.

— Если захочет, — сказала Мари. — И если ты захочешь.

Павел смотрит на него, потом на маму.

— Я хочу.

Юра не обернулся, но было видно, как вновь напряглись его плечи. Как рука с ложкой всё ещё замерли в моменте.

— Доваривай давай, — вывела его Мари из ступора, легко и просто. — Сгорит.

Он начал мешать. Быстро, суетливо — первый раз она видела, чтобы Юра суетился. Павел заулыбался. А за окном падал снег. В избе пахло кашей, теплом, заваренными травами для Лидии и немного веяло неопределённостью, но уже не настоящего, а будущего.

Метель выла второй день. За окном было бело и глухо: ни дорог, ни соседей, ни надежды, что кто-то скоро приедет. Утром Мари месила тесто, когда дверь распахнулась и на пороге появилась Настя. Маленький сугробик в валенках и платке, только нос торчит, и глаза блестят.

— Тёть Мари, я блинов принесла. Как обещала.

Размотала платок. В чистой тряпице лежала ещё тёплая стопка блинов.

— И книгу, — добавила Настя. — Почистила. Почти как новенькая.

Павел с лавки уже тянул к ней здоровую руку, улыбался во весь рот.

— Настька, давай сюда! Ты глянь, у меня теперь перевязь, как у раненого красноармейца!

Он гордо выставил замотанную руку. Настя подошла, разглядела, потрогала край ткани.

— А болит?

— Немножко, — признался Павел. — Но дядя Юра сказал, терпеть можно. Главное — не шевелить, тогда срастётся как надо.

Настя кивнула, будто всё понимала. Сняла платок, уселась на лавку рядом. Мари поставила перед ними крынку молока, и они принялись за блины. Павел ел одной рукой, Настя помогала, отщипывала кусочки и макала в молоко.

— Вкусно, — проговорил Павел с набитым ртом. — У вас дома такие же?

— У нас погорчее. — Настя сморщила нос. — Мамка муку экономит, больше лебеды кладёт. А эти чистые.

— Ешьте давайте, — улыбнулась Мари.

— Тёть Мари, — сказала Настя, жуя блин, — а мамка велела спросить, не надо ли вам маленькую печку? Железную такую. У нас в сарае стоит, без дела. Говорит, вам с Лидой пригодится.

Мари замерла с ложкой в руке.

— Маленькую печку? — переспросила она. — У вас есть?

— Ага. Дядька с войны притащил, а поставить не успел, уехал и не вернулся. — Настя сказала это ровно, без надрыва, но в глазах мелькнуло что-то быстрое, сразу спрятанное. — Нам с мамой и большой хватает. А у вас вон Лида болеет, Пашка с рукой.

Юра, сидевший у окна, поднялся.

— Я схожу, — сказал он. — Где стоит?

— В сарае у дальней стены. Тяжёлая только, чугунная, наверное.

Настя сидела на лавке, болтая ногами. Валенки она скинула ещё у порога, в избе было жарко натоплено. Мари глянула мельком и замерла. Портянки, в которые были замотаны Настины ноги — тонкие, холщовые, местами протёртые почти до дыр. Сквозь них просвечивала кожа.

— Настя, — сказала Мари негромко, — а чулки у тебя есть? Тёплые?