Настя перестала болтать ногами.

— Были, — сказала она просто. — На муку поменяли. Голодно было.

Она сказала это так же ровно, как про дядьку, просто факт. Мари кивнула, ничего не сказала. Отвернулась к печи, будто поправляла дрова, а сама смотрела в огонь и думала.

Она пошла к Лиде — проверить, как она.

Лида сидела, опираясь на подушки, дышала тяжело, но кашель уже стал другим: влажным, глубоким. В руках у неё были спицы: она вязала Павлу что-то длинное, серое, на вырост.

— Жар никак от меня не отстанет, да? — спросила Лида, глядя на её лицо. — Ты не смотри так. Зато кашлять легче. Авось и пройдёт с метелью вместе.

Мари хотела ответить, но в горле застряло. Только кивнула. Присела рядом.

— Лид, — сказала она негромко. — Настя тут. Хорошая девчушка, светлая. Помогает нам, книгу Пашке принесла, блинов. А сама... я глянула, портянки у неё жидкие. Видно, шерстяное всё поменяли на еду.

Лида подняла глаза от вязанья. Посмотрела на Мари долгим, понимающим взглядом.

— В ящике под лавкой посмотри, — сказала она. — Там серенькие лежат, я Павлу связала, а ему ещё велики. Их дай.

— Лид...

— Бери, говорю. — Лида усмехнулась устало. — Мне теперь вязать — не перевязать. Всю пряжу, что тебе отправляла, отвяжу. Не убудет.

Мари хотела что-то сказать, но в горле встал ком. Только сжала руку тётки и вышла к детям, держа в руках свёрток с чулками. Юра как раз втаскивал в дом буржуйку. Чугунную, круглобокую, с дверцей, что закрывалась с хитрым щелчком. Поставил в углу горницы, подложил под неё лист жести — нашёл в сенях.

— Металл накалится, — объяснил он Мари. — Нужно, чтоб пол не загорелся. Подкинь в печь дров, пока вывод сделаю, выхолодится.

Потом взялся за окно.

— Надо одеялом завесить. Мари, помоги, вдвоём сподручнее и быстрее.

Он вынул раму. Завесили окно одеялом достаточно быстро, но тепло успело улетучиться враз. Юра пытался работать скорее, но понимал, что сделать надо на совесть. Да и знал, что такие печки ставить быстро не получается. Он повозился с трубой, подготовил, чем щели забить, потом уже вставил лист железа с прорезанной дырой, пропустил трубу, щели заткнул ветошью. Руки работали молниеносно, привычно — на войне такие печки в землянках ставили за час, когда вокруг стреляли.

— А стёкла? — спросила Мари, глядя, как он возится.

— Весной вставим, — сказал Юра. — До весны простоим. Нам тепло сейчас нужней.

Мари хотела ответить, но вновь ощутила ком в горле. Только кивнула.

К вечеру буржуйка уже гудела, из её открытой дверцы было видно, как дышат угли: жарко, глубоко, по-настоящему.

Настя засобиралась домой.

— Мамка заругает, — сказала она, запахивая полушубок. — Я ж только на минуточку забежала, а сама вон сколько.

Павел посмотрел на неё, потом на дверь, потом снова на неё.

— Насть, а пойдём Фросю проведаем? — предложил он. — И несушек. Ты же не видела ещё, какие они у нас. Одна рыжая, как твои волосы, только в перьях. И голосистая на всю округу.

Настя замерла на пороге. Видно было, как в ней борются долг и любопытство.

— Ну... если быстро, — сказала она. — А то мамка и правда...

— Быстро! — Павел уже натягивал полушубок поверх перевязи, одной рукой, кое-как. — Дядь Юр, мы с вами?

Юра, собиравшийся в хлев, кивнул.

В хлеву было темно и холодно, но не так, как снаружи. Куры нахохлились на насесте, Фрося встретила их тихим, почти вопросительным блеянием. Павел встал рядом с Юрой, здоровой рукой придерживая Фросю за рога. Коза пыталась ухватить его за рукав перевязи, тянула, будто пробовала на вкус.

— Отстань, — смеялся Павел, отпихивая её. — Настя, глянь, она опять мою руку жуёт!

Настя прыснула.

— Марфа тоже всё жевала, — сказала она. — Помнишь Марфу?

Павел замер на секунду. Марфа. Она осталась только на рисунке, из-за которого дядя Юра тогда и купил Фросю. Для него.

— А Марфу... — начал он и осёкся.

— Съели, — сказала Настя просто. И вдруг в голосе её проскользнула грустинка, которую она пыталась спрятать. — Голодно было.

Павел молчал. Смотрел на Фросю, которая теперь жевала его рукав, живая, тёплая, пахнущая сеном.

— А если опять так будет? — спросил он тихо.

Настя пожала плечами. Грустинка в глазах стала глубже.

— Не знаю. Если голодно будет — всяко бывает.

Павел посмотрел на Юру. Тот стоял у стойла, поправлял сено.

— Дядя Юр, — позвал вдруг Павел. — А ты обещал.

Юра обернулся. Посмотрел на Павла, на Фросю, на Настю.

— Обещал, — сказал он просто.

— И что?

— Значит, не съедят.

Настя хмыкнула, но ничего не сказала.

Мари собрала в лукошко десяток яиц, прихватила крынку молока.

— Это маме передай, — сказала она, когда вышли. — За печку спасибо. И за книгу. И за всё.

Настя взяла лукошко, прижала к себе.

— Тёть Мари, да за что? Мы ж свои.

— Свои, — улыбнулась Мари. — Потому и передай.

И когда Настя уже повернулась уходить, Мари сунула ей в руку узелок, тёплый, мягкий, шерстяной.

— Это тебе, — сказала тихо, чтоб Павел не слышал. — Чтоб ноги не мёрзли. Серенькие. Павлу велики пока, а тебе в самый раз.

Настя развернула край — увидела чулок, связанный из мягкой тёмно-серой шерсти. Глаза у неё сделались большие-большие.

— Тёть Мари... — начала она.

— Беги, — перебила Мари. — Мама заругает.

Настя чмокнула её в щёку и побежала, прижимая к себе лукошко и узелок, спотыкаясь в снегу, загребая валенками. Мари смотрела ей вслед. Потом перевела взгляд на Павла, на Юру, который стоял рядом и всё видел.

— Хорошая девчушка, — сказала она будто себе.

Юра кивнул.

— Похожа на тебя, — сказал он тихо.

Мари обернулась.

— Чем?

— Тем, что своё последнее отдаёт, а говорит: «Нам хватает».

Она хотела ответить, но не нашлась. Только рукавом утёрла щёку, от мороза ли, от чего другого, сама не поняла.

— Мам, а пойдём в дом? — Павел дёрнул её за рукав. — Холодно.

— Иди, — сказала Мари. — Я сейчас. Надо в хлеву прибрать.

Павел посмотрел на неё, потом на Юру.

— Дядь Юр, а вы останетесь? — спросил он.

— Останусь, — сказал Юра. — Ещё воды надо сменить, сена подбросить.

— А можно я с вами? Я помогать буду.

Мари хотела сказать, что холодно, что у него рука больная, но Юра перехватил её взгляд и чуть заметно качнул головой: оставь.

— Можно, — сказала Мари Павлу. — Только не замерзай.

Павел кивнул и остался.

Мари пошла к дому. У крыльца обернулась. Они стояли вдвоём у хлева: Юра с ведром, Павел рядом, что-то говорил, размахивая здоровой рукой. Маленький, в полушубке поверх перевязи, и Юра, высокий, сутулый, слушающий.

В хлеву Юра сменил воду, подбросил сена. Павел топтался рядом, здоровой рукой гладил Фросю по морде.

— Дядь Юр, — спросил он вдруг.

— Да?

— А Настя красивая, да?

Юра не ожидал.

— Ну... симпатичная, — сказал он осторожно. И добавил, соглашаясь про себя с Мари: — Хорошая.

— А мама красивее?

Юра замер с ведром в руке. Посмотрел на Павла. Тот ждал ответа серьёзно, без улыбки.

— Нельзя так сравнивать, Паш, — сказал Юра наконец.

— Почему?

— Потому что каждая по-своему красива. И мама у тебя одна.

Павел подумал. Потом кивнул, будто этот ответ его устроил.

— А ты маму любишь? — спросил он.

Юра поставил ведро. Выпрямился. Посмотрел куда-то мимо, в темноту хлева, где возились куры.

— Люблю, — сказал он тихо.

— Сильно?

Юра перевёл взгляд на Павла. На эту родинку на щеке. На перевязанную руку. На серьёзные глаза, в которых не было ни капли игры.

— Сильно, — сказал он.

Павел кивнул и полез гладить Фросю дальше.

К вечеру Мари вымоталась совсем. Лида заснула после очередного компресса, жар немного спал, но надолго ли, никто не знал. Мари села на лавку, прислонилась головой к стене. Глаза слипались, в висках стучало.

Юра молча подошёл, поставил перед ней кружку с горячим чаем, положил ломоть хлеба. Сел напротив. Она взяла кружку, грея руки. Павел смотрел на неё, потом на Юру, потом снова на неё. В избе было тихо, только дрова потрескивали да ветер выл за окном.