— Головой отвечаю, — кивнул Юра.

Володя ушёл, не оборачиваясь, растворился в серых сумерках дороги. В доме стало тихо и пусто, словно вынули стержень. Мари сразу погасла, ушла в себя, занялась шитьём, но иголка в её руках дрожала. Юра видел, как трясутся её пальцы. Не стал подходить. Сел у печи, точил нож, отмеряя каждое движение. Удары стали о камень заглушали звуки за окном. Они не говорили о страхе. Просто знали, что дверь теперь запирают дважды. Павел сидел в углу с новым медведем, шепча ему что-то на ухо, словно передавал инструкции от дяди.

Следующие несколько дней прошли в тревожном ожидании. Юра чувствовал: затишье обманчиво. Деревня наблюдала. За шторками соседних изб, за поворотами плетней он ощущал чужие, оценивающие взгляды.

Юра пытался занять себя делами: колол дрова, чинил сарай, переоборудовал загон для Фроси вместе с Пашей, таскал сено, окончательно разобрался с выносом хлама, перекладывал половицы. Чинил, строил, маслил и ждал. Мари смотрела на то, как Паша говорит с Юрой, таскает инструмент, обсуждает, в каком углу удобнее сделать загон, а откуда удобнее таскать сено. Это было странным открытием. С Мари Паша общался живо, его речь была быстрой, а если ему было интересно, он мог говорить взахлёб. Но как только появлялись другие люди, он замыкался и не говорил или говорил мало, невнятно. С Лидой Паша говорил так же мало, но открыто и внятно, чаще отвечая коротко или кивком. Но что больше всего настораживало Мари и рождало в ней смутную тревогу — с Юрой сын говорил охотно и поразительно быстро. За несколько дней он стал разговаривать уверенно, чётко. В нём осталась внимательность к словам Юры, Мари это видела. Но при этом Паша почти всё время днём, когда Юра работал, находился с ним, что-то таскал, спрашивал, держал, наблюдал и снова задавал вопросы. Короткие вопросы рождали короткие ответы. В этом было что-то особенное, правильное. Но неясная тревога не покидала Мари, когда она видела, что у Паши всё реже сдвигается складка между бровей и всё чаще взгляд становится пристальным, изучающим, почти… впитывающим. Не ответы. Не информацию, которую Юра говорит. Что-то иное: как он говорит.

Лидия Петровна и Юра уже не были для Павла чужаками. Они были приняты в узкий круг, который ребёнок считал семьёй. Возможно, вре́менной…

Чужаки нагрянули на шестое утро.

К дому подкатили не сани, а чёрная, казённая пролётка, запряжённая сытой лошадью, — невиданная роскошь для голодной Михайловки. Из неё вышли двое: женщина в кожаной тужурке и красном платке, с жёстким, как печёное яблоко, лицом и милиционер с винтовкой за плечом.

Они не стучали. Милиционер просто толкнул дверь сапогом, и та распахнулась, впуская холод и запах беды. Мари, стоявшая у печи, выронила ухват — тот с грохотом упал на пол. Павел метнулся к ней, прячась за юбку.

— Гражданка Ершова Мария Сергеевна? — Женщина не спрашивала, она сверялась с бумажкой, даже не глядя на людей. Голос у неё был скрипучий, канцелярский.

— Я… — Мари побелела, прижимая сына к себе.

— Уполномоченная отдела народного образования и опеки, товарищ Самойлова, — отчеканила женщина, шагнув в горницу и брезгливо оглядывая небогатую обстановку. — Поступил сигнал. О том, что несовершеннолетний гражданин Безруков Павел проживает в антисанитарных условиях, не посещает школу, не имеет должного обеспечения и находится под надзором лица, не имеющего постоянного заработка и ведущего аморальный образ жизни.

— Что?.. — Мари задохнулась. — Какой аморальный… Я его мать!

— Это мы выясним. — Самойлова достала папку. — Сигнал серьёзный. Ребёнок безнадзорный. Отец, по имеющимся сведениям, отсутствует или скончался. Вы, гражданка, статуса не подтвердили. В доме… — она провела пальцем по пыльной полке, — …грязь и нищета. Постановление № 48. Ребёнок подлежит изъятию и помещению в детский приёмник-распределитель до выяснения обстоятельств.

Милиционер сделал шаг вперёд, снимая винтовку с плеча.

— Собирайте мальца, гражданочка. Не шумите. В городе разберутся.

Мари закричала, страшно, почти беззвучно, хватая Павла так, что тот заплакал. Лидия Петровна, бледная как мел, шагнула было к ним, но милиционер цыкнул:

— А ну тихо, бабка! А то и тебя заберём за сопротивление!

И тут из сеней вышел Юра. Он не бежал. Он шёл медленно, застёгивая на ходу ворот гимнастёрки. Но в его походке было столько ледяной, спокойной угрозы, что милиционер инстинктивно попятился.

— Отставить, — сказал Юра. Не громко. Но так, как говорят с подчинёнными перед расстрельным строем. Самойлова осеклась, уставившись на высокого мужчину с офицерской выправкой и угрожающим взглядом.

— Вы кто такой? — взвизгнула она, пытаясь вернуть инициативу. — Посторонним не вмешиваться! У нас постановление!

Юра подошёл вплотную. Он был выше её на две головы. Достал из кармана тот самый плотный конверт, что дал ему Алексей на вокзале, и медленно, прямо перед её носом, развернул литерное требование с печатями Петроградского совета.

— Посторонние здесь — вы, — произнёс он, глядя ей в переносицу. — Я — Георгий Александрович Безруков. Брат. И законный представитель семьи по мандату особого назначения. Читать умеете? Или вслух прочесть?

Самойлова выхватила бумагу, пробежала глазами. Печати были настоящие. «Литер А». «Оказывать полное содействие». Подписи, от которых у уездных чиновников дрожали коленки. Её лицо пошло пятнами.

— Но… у нас сигнал… Из центра… — забормотала она уже не так уверенно. — Сказано, что ребёнок в опасности… Что мать…

— Сигнал ложный, — отрезал Юра, забирая бумагу. — Семья находится под моим личным покровительством и на обеспечении. Санитарные нормы в порядке, здесь врач работал, документы имеются. А вот ваши действия… — Он наклонился к ней, понизив голос до шёпота: — Вы хоть понимаете, чью работу вы сейчас срываете? И кто с вас спросит, когда выяснится, что ваше рвение — это пособничество саботажу и попытка дискредитировать лицо с особыми полномочиями?

Это был блеф. Чистой воды блеф, замешенный на наглости и знании бюрократического страха. Но слово «саботаж» действовало магически. Самойлова затравленно оглянулась на милиционера. Тот уже опустил винтовку, делая вид, что изучает потолок.

— Мы… мы обязаны реагировать, — просипела она, отступая к двери. — Порядок такой. Раз документы есть… мы проверим. Запрос пошлём. В Петроград.

— Посылайте, — кивнул Юра. — А пока — вон отсюда. И если ещё раз увижу вашу пролётку ближе, чем за версту, буду считать это диверсией.

Они ушли быстро, почти сбежали, хлопнув дверью. Звук отъезжающей пролётки затих вдали. В избе повисла звенящая тишина. Мари сползла по стене на пол, всё ещё прижимая к себе Павла. Её трясло крупной дрожью. Павел, уткнувшись ей в плечо, тихо всхлипывал. Лидия Петровна тяжело опустилась на лавку, держась за сердце.

— Господи… — прошептала она. — Это же… Это же они не сами. Это наводка.

— Наводка, — подтвердил Юра. Его лицо было серым. Адреналин отхлынул, оставив тошную слабость.

Он понял: это была разведка боем. Берг или Елизавета — кто-то из них дёрнул за ниточку. Проверил, есть ли защита. Сегодня они отбились бумажкой. Завтра пришлют кого-то посерьёзнее. Или просто аннулируют его мандат — достаточно распоряжения сверху. Времени не было.

— Лидия Петровна, — сказал он хрипло. — Воды Мари дайте. И Павла успокойте.

— А ты куда? — Мари подняла на него глаза. В них больше не было льда, только животный ужас загнанного зверя. — Юра… они вернутся?

Он впервые за всё это время подошёл к ней близко, опустился на одно колено, но коснуться не посмел.

— Не сегодня, Мари. Я не дам.

Юра встал и резко повернулся к двери.

— Мне на почту надо. Срочно.

…Через два часа, загнав наёмную лошадь до мыла, он стоял в уездном телеграфе. Пальцы, сбитые о поводья, дрожали, когда он выводил на бланке буквы. Текст был не для Берга. Для Сергея. «ЕЛИЗАВЕТА НАЧАЛА АТАКУ. ПРИСЛАЛА ОПЕКУ ПО ЛОЖНОМУ СИГНАЛУ. ОТБИЛСЯ ЛИТЕРОМ. НО ЭТО ВРЕМЕННО. ТРЕБУЮТСЯ СРОЧНЫЕ МЕРЫ ПО ДОКУМЕНТАМ. Ю.»