— Что есть? — тихо спросила Мари, чтобы не разбудить женщину.

Та открыла один глаз.

— Хлеб. Чай с сахарином. Селёдка — полторы копейки. Яйца крутые — две штуки на человека, больше нельзя. Каша была утром, кончилась.

— Давайте три яйца, хлеба и чаю, — сказал Юра, кладя на прилавок мелкие деньги.

Вернулись в комнату. Ели молча, при свете коптилки. Паша, уставший от дороги и впечатлений, заснул, едва допив свою кружку. Мари осторожно уложила его на свою кровать, укрыла шалью. Когда она выпрямилась, её лицо было напряжённым в свете коптящего фитиля.

— Юра... — начала она, не глядя на него, голос её был тихим и надтреснутым. — Я... я не хочу её видеть. Анну Артемьевну. Я не могу. Она считает меня виноватой во всём. А я... я не буду оправдываться. Я не могу... и не хочу это... рассказывать. Ни ей, никому.

Она сжала руки, и Юра увидел, как дрожат её пальцы. Он подошёл ближе, но не прикасаясь к ней.

— Ей достаточно будет подписать всего одну бумагу, Мари. Тебе не нужно оправдываться. Тебе не нужно с ней беседовать, — сказал он ровно. — Главное — чтобы она подписала всё у нотариуса. И не думай об этом больше, пожалуйста. Предоставь разговор мне, хорошо? Твоя задача — быть рядом с Павлом. Всё остальное — моё дело.

Мари подняла на него глаза и кивнула, не в силах выговорить слова. Он понял. Он взял на себя этот невыносимый контакт.

— Ложись спать, — тихо сказал он. — Завтра рано.

Он погасил коптилку. В темноте были слышны лишь ровное дыхание Паши.

Через какое-то время из темноты донёсся голос Юры:

— Мари, ты не спишь?

— Нет.

— Завтра утром мне нужно будет оставить вас здесь. Сначала на телеграф — проверить, не пришёл ли ответ, решить с билетами. Потом... надо будет поискать книгу для Паши. Всё это может затянуться.

В голосе его звучала та же твёрдая, чуть неуклюжая забота. Мари почувствовала, как в горле снова сжимается тот странный, болезненный ком — уже не от обиды, а от чего-то другого, беззащитного и тёплого.

— Он это запомнил, — прошептала она. — Про книгу. Спасибо. Да, с ней... с ней ему будет легче. Он всю дорогу от неё глаз не поднимет.

Мари помолчала, обдумывая.

— А если... если я пойду с тобой за книгой? — осторожно предложила она. — Мы с Пашей подождём тебя у телеграфа, а потом вместе сходим. Я помогу выбрать. И... тебе не придётся возвращаться за нами лишний раз.

В её предложении сквозило не только практическое соображение, но и тихое желание не оставаться одной в этой чужой комнате, быть частью этих хлопот, пусть и мелких. Юра в темноте слегка удивился, но быстро оценил разумность её слов.

— Да, пожалуй, так будет лучше, — согласился он. — Если не устанете с дороги. Тогда договорились: утром все вместе идём на телеграф, а потом — на поиски книжной лавки.

— Договорились, — повторила Мари. И в этом простом совместном плане было что-то успокаивающее.

— Хорошо. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Юра.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком редких карет за окном и мерным дыханием спящих. Юра лежал с открытыми глазами, и усталость не шла ни в какое сравнение с хаосом в голове.

Они не были братьями. Слова Сергея бились, как осколки, о внутренние стены. Пётр. Старший брат, который был для него примером и перед которым замирало сердце. Наставник, защитник, почти вторая отцовская тень. В чём-то даже ближе, роднее и понятнее отца. Его никогда не существовало. Был кузен. Сын Лизы. Отец не просто усыновил племянника. Он отнял его у родной сестры. Совершил с Лизой и Петром то же самое, что теперь пытались провернуть с Мари и Павлом.

Но это не повод вычёркивать. Мысль обожгла его. Что значит родная кровь? Юра понял, что они с Петром остались родными братьями. И плевать, кузен он или нет. Родство оказалось сильнее бумаг и лжи. «Он пытался вступиться за Мари... — Эта мысль ударила с новой силой. — Вступиться, когда меня не было. Теперь я рядом».

И следом — другая мысль, от которой защемило под рёбрами: У Лизы не было, кому вступиться. Она тогда ещё не была возрастной дамой, она тогда была юна, как Мари.

Параллель была чудовищно ясной. В судьбе Мари слишком явственно проступала Лиза, а Павлу грозила участь Пети. И за всем этим снова вставал Александр Петрович, уже мёртвый, но всё так же дёргающий за невидимые нити и тянущий их всех, как марионеток, заставляя разыгрывать один и тот же страшный спектакль через поколения.

Мысль вернулась к простому обещанию купить Паше книгу, и Юра вдруг вспомнил другую. Толстый том «Робинзона Крузо» с золотым тиснением, который отец подарил ему на восьмилетие. Юра помнил его лицо в тот момент, не строгое, не отстранённое, а живое, озарённое внутренним светом. Отец тогда взял его на руки, посадил к себе на колено и сказал: «Будешь много путешествовать, Юрка. Мир большой. Главное — не бояться и держать слово, как Робинзон держался за свой остров». Тот отец любил мать, смеялся, мог часами рассказывать истории. Откуда же взялся другой, тот, что отнимал детей, лгал, строил финансовые ловушки, ломал женщин и предавал сыновей?

«Знал ли я его на самом деле?» — пронесся в голове вопрос, полный прогорклой правды.

Всё, что у него было, — это детские воспоминания, а потом ледяная стена взрослых лет. Что за «мутабор», какая чудовищная мутация души могла приключиться с тем человеком, который дарил книги и говорил о чести? Юра не находил ответа. И эта нестыковка, эта пропасть внутри одного человека мучила его теперь даже больше, чем предательство матери.

Он перевернулся набок. Завтра их ждал Воронеж — встреча, от которой зависело всё. Но до этого было утро с его простыми делами: телеграмма, билеты, книга для мальчика. Для Паши. Которого он пытается защитить от этих невидимых пут, от этого про́клятого сценария. Этот простой поход за книгой был не просто данью обещанию. Вряд ли возможно найти ответ, почему отец стал таким. Нужно просто не стать таким же.

Поезд на Воронеж был очередной «теплушкой», такой же, в какой Анна недавно добиралась с Ласточкина острова в Петроград. Грязный, пропахший потом и окисленным металлом, дым от курения въелся в стены с заколоченными окнами, каждое второе было забито досками. Состав был словно огромный, слепой на один глаз зверь, ползущий по рельсам вглубь разрушенной страны.

Алексей, крепко взяв Анну под локоть, помог подняться в вагон. «Осторожно, Анна Артемьевна, тут порог высокий». Его хватка была твёрдой, без суетливости. Он устроил её на узкой скамье у прохода, сам уселся напротив, положив руки на колени.

Первые часы ехали почти молча. Анна смотрела в щель между досками, закрывавшими окно. Мелькали унылые пейзажи: обгорелые скелеты сараев; заброшенные поля; редкие, согбенные фигуры у полотна. Разруха. Всеобщая. Не та, что в её опустевшем особняке, а живая, текущая, в лохмотьях и голоде. В её сердце, отстранённом и закованном в лёд, что-то дрогнуло. Сжалось от невыразимой, тупой боли за весь этот сломанный мир. Так по-разному война перемалывала судьбы людей, но одинаково в том, что ломала до основания. И в тишине своего сознания, не глядя на Алексея, она вдруг прошептала в сердцах, выпустив слова, как пар из перегретого котла:

— Будь проклята эта война.

Алексей не удивился. Кивнул, глядя куда-то поверх её головы.— Она всех прокляла. Одних сразу, других медленно, по частям. Вот как эти окна. Одни выбиты, другие забили. А ехать всё равно надо.

Он замолчал, давая словам раствориться в гуле. Потом, когда поезд нырнул в лесную чащу, заговорил снова, уже мягче.

— А вот ваш сын… Юрий Александрович. Он ведь через всю эту мясорубку прошёл. И не просто выжил. Он… цельный вышел. В нём стержень есть. Я его в нашей конторе впервые увидел. Вид как у всех вернувшихся: измотан, на приведение похож, глаза пустые. Но не потухшие, в них огонёк был. Человек, который знает, зачем живёт и куда идёт, что ищет. Хорошо, когда в наше время есть такой… ориентир.