Юра закрыл глаза, пытаясь уловить смысл в обрушившемся хаосе. Старший брат, тот, кем он был для него всю жизнь. И вот этого человека никогда не существовало. Не брат, а кузен. Сын женщины, которую он считал давно похороненной семейной легендой о непутёвой тётке. Мать... Мысль о ней ударила с новой, парадоксальной силой. Она ждёт его до сих пор. Готовит свежий хлеб, как для живого. Любит как сына. И тридцать лет врала ему в лицо, называя Петра сыном. Эта картина — её ежедневная тоска и её ежедневная ложь — не складывалась в одно целое. От этого разрыва внутри стало физически тошно. Та же история, что с его письмами: можно любить и предавать одновременно. Рядом Юра услышал короткий, перехваченный вздох Мари. Она всё поняла быстрее него.

— Значит... — Его голос был хриплым шёпотом. — Павел для неё...

— Племянник, — закончил за него Сергей. — Единственная кровь её брата. Она потеряла своего сына, которого у неё отняли. Тем более своих детей у неё больше нет. Александр Петрович с этой крысой Бергом сделали с Лизой и Петей тот же финт с опекой, что с Мари и Павлом, только тридцать лет назад. Она одержима этим, Юра. Чистая одержимость.

Слова Сергея о том, кем Павел приходится Лизе, лишь подсвечивали для Юры смысл. Истинную суть. Петя ему, оказывается, не родной брат. Как такое возможно? Это не укладывалось в голове. Не Паша. Петя.

В кабинке стало тихо, лишь тяжёлое дыхание Юры и шорох полсти, под которой зашевелился Паша. Мари не отпускала его рукав.

— Как она хочет это сделать? Она же за границей.

— Схема стандартная для таких дел, — ответил Сергей, и в его голосе зазвучало профессиональное презрение. — Отнять через органы опеки ребёнка. Нанять здесь человека с чистой биографией, оформить на него опеку через подкупленных чиновников. А дальше — «благотворительный фонд помощи детям», медицинские показания, срочный вывоз за границу «на лечение». Ребёнок исчезает, а следы ведут в никуда. Судя по всему, канал она уже налаживает. Денег у неё куры не клюют. И, Юра... — Сергей сделал паузу, понизив голос. — Благодаря трусости Берга и Лиза, и Анна до сих пор уверены, что Мари сбежала с Александром по своей воле. Для Лизы это, видимо, тоже как кость в горле. Я забрал у Берга её письма, покажу тебе. От них волосы дыбом. Поймёшь почему.

Юра почувствовал, как ярость, холодная и тяжёлая, поднялась из глубины.

— Мать... — начал он и почувствовал на себе взгляд Мари. — Она знает правду? Про Петра, про Лизу?

— Знает всё. И ненавидит Лизу люто. Но на Мари с Пашей ей плевать. Она отказалась подписывать документы на опеку для Мари. Но и отказные бумаги Берга для Лизы, правда, не подписала. Сказала: «Буду говорить только с Юрой. Без этих... женщин».

В словах Сергея сквозил бессильный гнев. Отказалась подписать для Мари. Для Павла. Юра мрачно усмехнулся. Слово «мать» больше не приходило ему на язык.

— Значит, Анна Артемьевна в безопасности? Ей ничего не угрожает? — уточнил он, голос стал ровным и опасным.

— В безопасности. Сейчас в вашем доме в Петрограде, сидит, как в осаждённой крепости: ни мне, ни Бергу не верит. Но она ключ. Без её подписи на документах об опеке мы не переоформим ничего быстро. И она хочет тебя видеть.

План стал вырисовываться сам собой.

— Встреча, — сказал Юра. — Нужна встреча. Но не в Питере. Слишком далеко и рискованно везти Мари с Пашей обратно.

— Мы думали о Воронеже, — тут же отозвался Сергей, словно читая его мысли. — Крупный узел. Середина пути. Ей будет легче доехать, чем до вашей глухомани. Тебе — ближе. Встретимся, она подпишет бумаги, вы увидитесь.

— Да, ты прав.

— Понял. — В голосе Сергея послышалось мрачное удовлетворение. — Сделаю. Ждите. Скоро свяжемся. Выправлю билеты, сообщу, где и когда. Время осталось немного, Володя хочет сказать, даю трубку.

Послышались шаги, шорох, и в трубке зазвучал другой голос. Сначала он был просто тёплым и сдавленным от волнения.

— Сестрёнка... Мари, ты там?

— Я тут, Володь, — Мари прижала наушник, и её голос дрогнул.

— Держись, родная. Я... я тут всё улажу с Бергом, с домами, со всем. Я приеду, как только смогу, ты знаешь. Ты не одна. — В его голосе слышалась та самая братская нежность и ответственность, от которой у Мари ком подкатил к горлу. Потом тон изменился, стал ровным, чётким, почти клиническим, как у врача, объясняющего схему лечения.

— А теперь послушайте внимательно, оба. Это правда важно. Вы встретитесь с Анной Артемьевной. Забудьте всё, что вы думаете о предыстории, о ней самой, об обиде внутри. Это не имеет значения. Имеет значение только её подпись. Серж прав, это ключ. Она не станет с вами спорить или кричать. Если её спровоцировать — она просто перестанет вас слышать. Закроется. И всё, мы останемся ни с чем. Мари, любое твоё слово, кроме самого необходимого, любой упрёк — это риск. Риск для Павла. Твоя задача — молчать или говорить только то, о чём договоритесь с Юрой. Юра, твоя задача — вести разговор. Держать его в деловом русле. Не давать эмоциям прорваться. Вы — команда на одной операции. Цель — подпись. Всё остальное — шум. Поняли?

— Поняли, — хором, не сговариваясь, ответили Юра и Мари.

— Хорошо. Берегите друг друга. И его. До встречи.

Трубка замолчала. Юра медленно опустил её на рычаг. В ушах ещё стоял треск, а в голове — оглушительная тишина после сказанного.

Мари стояла, не отпуская его рукав. Её пальцы белели от напряжения.

— Значит... Пётр был её сыном, — прошептала она, не как вопрос, а как попытку уложить в голове невозможное. — И она... она хочет Павла вместо него.

— Да, — хрипло ответил Юра. Он обернулся к ней, и в его глазах, помимо шока, уже горел холодный, ясный огонь решения. Анна Артемьевна. Ключ и преграда одновременно.

— Тётка хочет его забрать. Но мы ей не отдадим. Ни за что. Сначала телеграмма. Потом Воронеж. Фёдор Михайлович, любезный, мне нужно отправить телеграмму в Петроград, будьте любезны, это срочно! — крикнул Юра, выходя в зал. Люди из очереди злобно косились и кривили губы.

— Подходите сюда… Сейчас сделаем в лучшем виде. Диктуйте.

— Анна Артемьевна, вы нужны в Воронеже. Настоятельно прошу вас приехать. Буду лично. Верещевский организует дорогу. Нужны вы, без Берга. Юрий.

— Есть. Адрес?

— Петроград, Песочный переулок, дом 10.

— Готово.

— Фёдор Михайлович, подскажите, где мы можем остановиться на ночлег, недорого и безопасно?

— Так тут рядом есть гостиница, чисто, скромно. Выйдете и налево по улице пара домов. Я знаю, они всегда держат свободную комнату для своих, всё покажете, — намекнул на бумагу мужчина, — и поселят, не сомневайтесь.

— Мы зайдём утром перед отбытием, ждём вестей.

— Ей, ну сколько ещё ждать-то? — послышалось из толпы.

— Смене передадим, вы сразу подходите к этой стойке. Я вас в списки брони внесу, что с утра лежат, задним числом. Народ чтоб не кричал.

— Соседи по брони удивятся новой фамилии, не стоит.

— И то верно. Тогда через начальника телеграфа идите сразу. Он в курсе будет.

— Понял, спасибо.

Юра подошёл к Мари, она разбудила сонного Павла, он тёр глаза кулаками.

— Пойдёмте, здесь совсем рядом есть гостиница, можно поесть и выспаться, — сказал Юра.

— Здорово! — откликнулся Павел и будто бы сразу резко проснулся, воодушевившись.

Гостиницу нашли быстро, Юра сразу положил на стойку бумагу, упреждая лишние вопросы и отказы. Им действительно предложили комнату, в ней стояли две кровати. Больше свободных комнат внаём не было, но администратор предложил решить проблему топчаном: он был изношен, но добротен и надёжен.

— Администратор сказал, здесь есть буфет. Ресторана нет, но там всегда можно купить свежего хлеба, эрзац-кофе, на завтрак можно взять каши с яйцом. Пойдёмте посмотрим, может, ещё получится что-нибудь посерьёзнее взять, — сказала Мари.

— Да, нам всем надо поесть. Пойдёмте.

Буфет оказался крошечной комнаткой с прилавком, за которым дремала пожилая женщина в тёмном платке. На полках за ней — скудный ряд банок с соленьями, несколько буханок чёрного хлеба, плитка «галетного печенья» в бумаге. Пахло ржаной коркой и дешёвым табаком.