Юра достал содержимое. Это были не привычные картонные билеты, а сложенные листы с печатями «литерные» требования.

— Слушайте внимательно, — Алексей заговорил ещё тише, оглядываясь по сторонам. — Прямого сообщения сейчас нет. Сначала до Москвы, поезд отходит с Николаевского в ночь. В Москве у вас будет шесть часов на пересадку. Вам нужен Рязанский вокзал, поезд на Ростов.

— На Ростов? — переспросил Володя. — Нам же в Кантемировку, за Воронеж.

— Спасибо скажете, если он вообще двинется, — отрезал Алексей. — Это единственный борт на юг без недельных простоев в тупиках. Тормозит в Лисках и Россоши. В Кантемировке может проскочить ходом, тогда придётся или прыгать, или с машинистом за спирт договариваться. От Россоши, конечно, надёжнее, но это лишние вёрсты и время.

Он постучал пальцем по плотному конверту:

— Мандат здесь как броня. «Санитарная инспекция особого назначения». Начальник поезда обязан содействовать, а местные брать под козырёк. Подписи там наркомовские, мы такое впервые выбили. Так что береги как зеницу ока, в деревне этой бумагой от любой власти прикроешься. И главное, — Алексей ткнул в нижнюю строку, — мандат выписан на группу. Три лица. Третье вписано как «сопровождающий медперсонал». Если Лидия Петровна не поедет, на первом же кордоне вас ссадят. Чекисты считать умеют: в бумаге трое, а по факту двое? Значит, дезертиры или шпионы, убравшие свидетеля. Вас должно быть трое. Кровь из носу.

Юра спрятал конверт во внутренний карман, поближе к сердцу.

— Понял. Спасибо, Лёша.

— Не мне спасибо говори. Петрович знает, что делает. И конечно, адрес в деревне. — Лёша протянул телеграмму Юре.

Бумага казалась тёплой, будто грела руку. Юра развернул её и прочёл: «Михайловка, Победы, 7 (П.С. вынос в сторону аптечного и опорных пунктов, погоста)». Отдал Володе. Тот спрятал телеграмму в нагрудный карман, и рука его так и осталась лежать сверху, на шинели, в районе сердца.

— Так, всё сказал. Ах да. Телеграфировать буду на Россошь и Кантемировку. От Михайловки там сейчас с дорогами беда, уж куда доберётесь. На имя Егорова, например. А вы мне на Гороховую. Я буду там на привязи, Сергей Петрович в полях.

Юра и Володя переглянулись.

— Плохо без него, — покачал головой Володя. — Как без рук.

— Справимся. — Юра сцепил зубы, взгляд стал тяжёлым и расчётливым. — Главное, он держит Берга за горло. Если кто сунется за нами следом из Питера, Серж их перехватит.

— Кхе... — крякнул Лёша в кулак и мальчишески улыбнулся. — Не думаю, что после Сергея Берг куда-то стукнет. Уж с кем ни водились, а не было такой истории. Так что, только если по сторонней наводке. Будьте в нас уверены.

Они пожали друг другу руки. Алексей быстрой походкой направился к выходу из здания вокзала, а Юра с Володей двинулись на перрон.

Паровоз дал длинный, пронзительный гудок, от которого заложило уши. Поезд дёрнулся.

— Пора, — сказал Юра, подхватывая вещмешок. — В Гатчину. К Лидии. Если не уговорим её ехать с нами, то всё зря. Ребёнок к нам не пойдёт, мы для него чужие.

— Уговорим, — кивнул Володя, поднимая саквояж. — Теперь у нас есть аргумент страшнее ненависти. Павел в опасности, а Лидия Петровна своих не бросает.

Они двинулись к вагону, растворяясь в клубах пара и сумерках и оставляя позади Петроград, который хранил слишком много тайн, чтобы отпустить их просто так.

Гатчина встретила их промозглой, безнадёжной сыростью. Осень здесь уже вступила в свои права, поздняя, пахнущая прелой листвой и мокрым угольным шлаком. Они шли по Соборной, стараясь не привлекать внимания. Под ногами чавкала жирная грязь пополам с опавшими листьями. Ветер срывал с деревьев последние бурые клочки, и те липли к шинели Юры, как мокрые печати.

Разруха здесь чувствовалась иначе, чем в Петрограде. Там она была кричащей, рваной, как свежая рана. Здесь же город словно медленно угасал, погружаясь в летаргический сон. Особняки стояли с тёмными провалами окон, штукатурка осыпалась в палисадники, зарастающие бурьяном. Володя шагал рядом с Юрой, подняв воротник и пряча руки в рукава пальто с чужого плеча. Он упрямо не отставал, хоть и дышал тяжело: сырой воздух давался его лёгким непросто.

— Знаешь, Юр, — вдруг тихо сказал он, переступая через лужу, в которой плавала маслянистая радужная плёнка. — Мне сейчас страшнее, чем в тифозном бараке. Там враг понятен — болезнь, смерть. А здесь… Лидия Петровна — она же как пороховая бочка, только искру дай.

Юра покосился на друга, замедляя шаг.

— Не дрейфь, Володь.

— Адрес-то мы знаем, — не унимался Володя, нервно поправляя очки. — Может, зря мы к ней? Сами бы добрались.

— Не зря. — Юра остановился на секунду, глядя вдаль улицы. — Мари нужно будет время. Она не знает ни про письма толком, ни про махинации Берга. А значит, здесь и сейчас, на пороге, нам нужен мост, Володя. И нам нужен врач, который останется с ними, когда ты уедешь. Ты же сам сказал, что у тебя две недели. А потом что? Оставим их одних в лесу? Они ведь не поедут со мной в Петроград, да и опасно это сейчас. Мне нужен второй надёжный человек, чтобы не дёргаться, выходя за порог.

Он глянул на друга. Володя молчал, хмуро глядя под ноги.

— Почему ты вдруг готов отказаться от своей идеи? — спросил Юра.

Владимир вздохнул и честно, на выдохе произнёс:

— Больно уж Безруковых она не любит. Вам нельзя сцепиться. А вы оба с копьями, Юр. Я опасаюсь.

Юра кивнул, принимая эту честность.

— Она мне не враг.

— Ты должен всегда это помнить, — настойчиво сказал Володя.

— Знаю. И давно понял, что важно не обидное слово, важно, чтоб не было пули в спину. Был бы Серж, он бы рассказал, как мы цапались поначалу. И при всех его колких гнусностях, мы друг другу прикрыли спины, Володь. Здесь точно так же.

Они свернули в переулок. Впереди, в глубине заросшего сада, показался дом. Двухэтажный, тёмного кирпича, он стоял мрачно и глухо. Окна были темны, лишь в одном, на первом этаже, едва теплился слабый огонёк. Юра подошёл к высокой кованой ограде. Калитка отозвалась ржавым, протяжным скрежетом.

— Ну, с Богом, — выдохнул Володя. — Или кто там за нами присматривает.

— Мы не уйдём, пока она нас не услышит.

Они прошли по дорожке, усыпанной мокрыми иголками, и поднялись на крыльцо. Юра, не давая себе времени на сомнения, постучал. Три раза. Настойчиво. За дверью послышались шаги, быстрые, шаркающие, но решительные. Щёлкнул засов. Дверь приотворилась ровно настолько, чтобы хозяйка могла видеть гостей, но не впустить их.

Лидия Петровна стояла на пороге, кутаясь в серую пуховую шаль. Её взгляд, колючий и тяжёлый, упёрся в Юру, а затем скользнул на его спутника.

— Опять вы? — Голос прозвучал сухо, с нескрываемой неприязнью. — Я же сказала в прошлый раз: вам здесь не рады. И ты, Володя… Всё ещё ходишь за ним хвостом?

Она покачала головой, глядя на Ершова с горьким разочарованием, как смотрят на оступившегося родственника.

— Стыдно, доктор. Ты, Ершов, брат Мари, стоишь плечом к плечу с сыном её мучителя? Неужели память у тебя такая короткая?

— Память у меня хорошая, Лидия Петровна, — твёрдо ответил Володя, делая шаг вперёд. — Поэтому я здесь. Впустите нас. Мы пришли не старое ворошить. Мы едем за Мари и Павлом в Михайловку.

При имени мальчика она вздрогнула, и лицо её ожесточилось.

— За Павлом? В Михайловку? — Она перевела взгляд на Юру, и в нём полыхнула ненависть. — Вот оно что. Значит, папаша твой всё не угомонится? Послал сынка закончить дело? Решил забрать Павла силой, раз деньгами не вышло?

— Лидия Петровна, послушайте… — начал Юра.

— Нет, это ты послушай! — перебила она, повышая голос. — Передай своему отцу, Александру Петровичу, пусть он хоть в аду горит, но Павла я ему не отдам! Пусть подавится своими адвокатами!

— Отец мёртв! — рявкнул Юра, перекрывая её крик.

Лидия осеклась на полуслове. Тишина упала на крыльцо тяжёлой плитой. Ветер шумел в елях, где-то далеко лаяла собака.