— Что ты сказал? — переспросила она, и голос её внезапно сел.

— Александр Безруков мёртв. Уже почти два года. Умер в двадцатом и сейчас на Серафимовском.

Она смотрела на него, не мигая, вцепившись побелевшими пальцами в шаль. В её глазах недоверие боролось с шоком.

— Мёртв… — прошептала она. — Но этого не может быть. Письма… Берг писал… Он требовал вернуть Павла от имени Александра… Мы платили Бергу за молчание. Золотом, вещами… Лишь бы твой отец не начал розыск через ЧК.

Мужчины переглянулись. Юра почувствовал, как скулы сводит от ярости.

— Берг вас грабил, — жёстко сказал он. — Цинично и расчётливо. Он знал, что отец в могиле. Он использовал его имя как пугало, чтобы тянуть из вас последнее. И Берг прекрасно знал, что Павел не внук, а сын и единственный наследник по воле почившего отца.

— «Два года платили золотом»… — повторил Володя потрясённо. — Лидия Петровна, вы понимаете? Вас обманывали. Пытались вытрясти адрес Мари с Павлом и попутно забрать всё ценное, что можно.

Лидия словно в тумане, отступила назад, пропуская их в прихожую. Ноги её, видимо, плохо держали. Она прислонилась спиной к стене.

— Но если отца нет… — проговорила она медленно, пытаясь осознать. — Зачем Берг теперь ищет Павла? Деньги у меня кончились. Взять с меня нечего. В прошлом месяце я отдала последние серьги.

— Он ищет не деньги, — сказал Юра, закрывая за собой дверь. — Он зачищает хвосты. Петра больше нет.

Лидия резко подняла на него глаза. В них не было сочувствия, только холодный, острый интерес.

— Петра? Твоего брата? — переспросила она сухо. — Ещё один Безруков сгинул?

— Его следы стёрты, — пояснил Юра. — На документах не его подписи, дом пуст. По фальшивкам он бежавший предатель рода и родины. Я не знаю, жив он или мёртв, но для мира его нет.

— Александра нет, Петра нет… — Лидия Петровна произнесла это как математическое уравнение. — Значит, остался только ты. И Павел.

— Я был на войне, потом в госпиталях. Долгое время меня считали пропавшим без вести, — сказал Юра. — Да и по завещанию наследник один. Так что единственным препятствием или, наоборот, ключом к чему-то остаётся Павел.

Володя шагнул к ней, сняв свои запотевшие очки и протирая их дрожащими пальцами:

— Лидия Петровна, вы понимаете? Это не просто поиск наследника. Это истребление. Или охота за чем-то, что может открыть только Павел. Если Берг доберётся до мальчика раньше нас…

— Он уберёт его так же, как Петра, — закончила за него Лидия. Голос её стал ледяным. — Стряпчий чистит доску.

Она посмотрела на Юру. Впервые без ненависти, только с расчётом. Она увидела в нём не врага, а единственную, пусть и ненавистную, преграду между племянницей, Павлом и невидимой мясорубкой.

— Значит, никто их не ищет, чтобы вернуть домой? — спросила она глухо. — Никакого раскаявшегося деда не было?

— Нет, — сказал Юра. — Есть только мы. И мы не знаем, где они. А Берг, похоже, скоро узнает.

Лидия Петровна прищурилась, продолжая свою мысль:

— Подожди. Если ты наследник, и Павла не станет, то ты и Мари получаете всё?

Юра молча кивнул. Лидия усмехнулась зло и коротко.

— Тогда зачем ты пришёл? Ты не спасать их собрался. Ты, как паук, ползёшь зачищать паутину. И меня решил с собой взять, чтобы я Мари успокоила, пока ты нож точишь?

— Юра не такой, — твёрдо сказал Владимир, вставая между ними.

— Откуда тебе знать, Ершов? — огрызнулась Лидия. — Ты его на войне не видел.

— Я не видел его в окопах, — согласился Володя. — Но я вижу его сейчас. Лидия Петровна, посмотрите на него. Не на фамилию его смотрите. На глаза.

Лидия фыркнула, но всё же посмотрела на Юру в упор.

— Ну смотрю. И что я должна увидеть? Убийцу? Игрока? Или васильковое небо в звёздочку увидеть да растаять?

— Скажи ей, Юра, — попросил Володя. — Скажи, зачем мы едем на самом деле.

Юра поднял на неё глаза. В них была та самая «фронтовая плёнка»: усталость, боль, пепел. Но сейчас сквозь этот пепел пробивалось что-то живое, растерянное, почти детское. Он не знал, как объяснить вернее, и решил сказать как есть:

— Мне плевать на наследство, — сказал он хрипло, и голос его сорвался. — Пусть Берг хоть подавится этими мифическими счетами. Мне нужно, чтобы у неё... всё было хорошо. Оградить её от этой охоты и.… объяснить... всё…наконец-то всё сказать...

Он замолчал, с трудом подбирая слова, словно каждое давалось ему с боем. Это не было похоже на речь хладнокровного убийцы. Володя вздохнул, с горечью глядя на Лидию:

— Эх, жаль, что все твои письма жгли, Юра. Сжечь бы этого шантажиста-Сеньку вместе с ними. Три письма Мари этот Сенька всё же оставил, шкуру свою подстраховывал. А твоих не осталось ни одного после его «резекций».

Лидия встрепенулась, словно её ударили током.

— Письма? — переспросила она, глядя то на Владимира, то на Юру. — О чём вы?

— Да писал он, — выпалил Володя с досадой. — Всю войну писал. И из госпиталей, и с фронта. И ни одного ответа. Единственное, что ему отвечали, так это с почтамта на запросы, сухие отписки: «По адресам числятся Ершовы и Безруковы, на почте бывают перебои». На деле было семь лет блокады. Ни одно письмо не дошло. И мои сгинули, три письма получил вначале и всё.

Лидия побледнела. Пазл в её голове сложился в единую картину.

— Перебои... — прошептала она. — Да, я тоже не дописалась. И от Мари получила записку через живые руки, а писем не было.

Женщина перевела взгляд на Юру, даже с некоторым невольным сочувствием, ведь с фронта не передать записку. Тот стоял, опустив голову, и в его сбивчивом «у неё... всё хорошо» и «объяснить всё» она вдруг услышала то, что пыталась не замечать.

— Объяснить... — медленно повторила Лидия. — Значит, ты не за деньгами едешь.

Она подошла к нему вплотную, вглядываясь в лицо. Юра поднял глаза, полные муки и надежды.

— Господи, — выдохнула Лидия, и в её голосе впервые не было яда, только изумление. — Ты же влюблён в неё, как мальчишка. Восемь лет прошло, война, кровь. Отец. Его сын. А ты всё равно рвёшься к ней, и язык у тебя спотыкается на имени Мари, да?

Юра не ответил. Лицо его едва заметно дрогнуло, словно чужая рука нащупала слишком точное место, коснулась нерва. Он отвёл взгляд, сдерживая злость: Лидия могла позволить себе эту насмешку, потому что когда-то спасла Мари, потому что сейчас была нужна им как единственный вход к девушке. А ещё потому, что стоило ему сорваться, и в её глазах он тут же снова стал бы тем самым «мальчиком из того дома».

— Горбатого могила исправит, — покачала головой Лидия. Но теперь это прозвучало не как приговор, а как признание. — Ладно.

Она резко развернулась к вешалке.

— Я еду с вами.

— Лидия Петровна... — начал Володя.

— Я еду как гарант! — отрезала она, срывая пальто. — Гарант того, что ты, Безруков, не тронешь Павла. Я пока не верю тебе до конца. Но я вижу, что нашу семью истребляют. И если ты хочешь спасти своего племянника и сестру, Володя, ты возьмёшь меня. Мари мне поверит, а вам — не факт.

— Мне нужны только Павел и Мари.

— Проверим. Глаша! — крикнула Лидия вглубь дома. — Запири тут всё, что нужно! Я уезжаю. Надолго.

Повернувшись к мужчинам, она добавила сухо:

— Поезд на Лугу через два часа. Ждите на улице. И… Безруков.

Юра замер на пороге.

— Спасибо, что сказал про Александра, — тихо произнесла она, и глаза её холодно блеснули. — Я рада, что он сдох. Но Петра жаль. Если его убрали только за фамилию… это грязно. Даже для Берга.

Юра коротко кивнул. Они с Володей вышли на крыльцо, в сырую темноту. Володя снял очки и вытер лицо ладонью, шумно выдыхая.

— Получилось, — прошептал он. — Юра, она едет. Мы разбудили вулкан, но он теперь извергается в нужную сторону.

— Да, — Юра посмотрел на тусклый свет в окне, за которым собиралась в дорогу эта железная женщина. — Теперь нас трое. И Бергу это очень не понравится.

Дверь снова распахнулась. Лидия Петровна вышла на крыльцо, уже в пальто, с небольшим жёстким саквояжем в руке. Она двигалась быстро, по-военному, словно и не было того разговора в прихожей. Заперла дверь на увесистый ключ и, повернувшись к ним, цепко спросила: