Лидия Петровна шагнула ближе. В темноте её лицо выглядело высеченным из камня.

— Дурная, — отрезала она безжалостно. — Ты глаза-то раскрой. Если бы ему нужен был только мальчик и бумажки, он приехал бы не так. Не с Володей, не со мной и не с таким лицом.

Мари молчала, сжав чашки так, что пальцы побелели.

— Я не понимаю, как он на меня смотрит. Как на беду? Как на долг? Как на вину своего отца? Или как на дорогу к Паше? Или… как на женщину? — Слова невольно подпрыгнули, и она продолжила шёпотом. — А мне сейчас нельзя ошибиться. Не со мной — с Пашкой. А я даже не знаю, были ли те письма, что он, говорит, писал…

— Вот именно, с Пашей, — жёстко кивнула Лидия. — И потому думай головой. Если бы Юра хотел отобрать его, он приехал бы не так. Или вообще послал бы кого. А что до того, как смотрит... тут в нём всего намешано. Но не жадность. Жадность я за версту чую.

Мари отвела глаза.

— А Володя? — тихо спросила она. — Я вижу, что ему стыдно. Вижу. Но он тоже исчез. Тоже не пришёл. И теперь я не знаю, пришёл он как брат или как дядя наследника.

— Пришёл как брат, — отрезала Лидия. — А вот дальше уж видно будет, на что его хватит.

Она помолчала и добавила уже чуть мягче:

— И знаешь, что я тебе ещё скажу. Юра до сих пор в тебя влюблён, дурачок несчастный. Даже жалко его, болезного. Но для тебя-то это только на руку, в любом случае, чтобы ты там по нему ни решила для себя. Подумай об этом.

Мари на миг растерялась от слов «влюблён». В её глазах промелькнуло сомнение, почти неверие и даже какой-то страх. Но Лидия тут же перешла к делу, и это вернуло Мари к реальности.

— Не веришь мне… Ну что ж, увидишь, у меня глаз намётан. Ты ему как свет в окошке, только не нравится мне, как он на Павлушу смотрит. Так что обе приглядываться будем. Может, и выгоним взашей, да только сейчас Юра нам нужен: я так поняла, он этих канцелярских пройдох умеет бить их же оружием, так что не торопись гнать. Со временем всё успеется, сама про себя потом решишь.

«Он нам нужен». Эти слова подействовали на Мари как холодный душ. Страх и подозрения отступили, уступив место трезвому расчёту. Она кивнула, коротко и решительно соглашаясь.

— Ладно, — прошептала она. — Ладно, тётя. Я поняла.

— То-то, — фыркнула Лидия Петровна. — Неси чашки, греться будем.

Чай пили молча. Сахар был только кусковой, один на всех, его делили щипцами. Павел, окончательно проснувшись, устроился рядом с матерью и украдкой изучал Юру, который сидел напротив и смотрел в свою чашку.

Тишину нарушил Володя. Он поставил чашку, и звук был неожиданно громким.

— Дом… наш дом в Петрограде, — начал он, глядя не на Мари, а на запотевшее стекло коптилки. — По бумагам Берга он тоже часть наследства Павла. Я не понимаю… На каком основании? Отец ушёл на фронт. И всё. Ни писем, ни известий. Я вернулся, дом пуст. И оказывается, он уже не наш. Его… оформили. Как актив наследства Безрукова.

Владимир говорил ровно, по-врачебному констатируя факты, но в его голосе зрела тихая, накопившаяся за годы ярость. Не из-за потери имущества — дома всё равно отнимут, — а из-за этого непонятного, чудовищного равнодушия.

— Он что, просто… вычеркнул нас? Или его вычеркнули? Мари, ты хоть что-нибудь знала?

Мари не ответила. Она даже не повернула голову. Её взгляд был прикован к заиндевевшему окну, за которым клубилась чёрная, непроглядная деревенская ночь. В позе девушки, в этом намеренном, демонстративном молчании, читалось не отсутствие мыслей, а их избыток и полный, окончательный отказ обсуждать отца. Для Мари Сергей Миронович Ершов умер не на фронте, а в тот момент, когда позволил случиться всему, что произошло с ней и с их семьёй. Говорить о нём значило ворошить пепел, в котором не осталось ни искры тепла.

— Почему? — тихо, уже скорее себе, проговорил Володя. — Он же знал, что я вернусь. Куда? Зачем он всё это подписал? Мари, ты же понимаешь, что он не просто исчез. Его… использовали. Как и нас.

Мари медленно, почти ритуально подняла чашку к губам, сделала глоток и поставила её обратно. Ни слова. Ни взгляда. Только окно. Это молчание было страшнее любой истерики. Оно было могильной плитой, которую она положила на память об отце. Юра смотрел на Мари пристально, не задавая вопросов. Когда-то, в юности, он читал по её лицу. И, пожалуй, только сейчас он понял, что такое настоящая ледяная стена. Не та, которой она встретила их сегодня, а та, что разделила её с родным отцом. Мари было всё равно, как его стирали или вынуждали. Володя своими вопросами словно пытался обелить отца. Юре отчётливо захотелось что-то сделать, но что тут сделаешь: букетом ромашек здесь не обойдёшься. Володя было хотел снова что-то спросить, но Лидия Петровна тяжело вздохнула, глядя на племянницу:

— Володя, не тронь. Не сейчас. Ей и так переварить надо, что не только чужой, но и свой… — она не договорила, махнув рукой. — Дело ясное: бумаги всё решают. А люди… так, приложение. Твой отец, может, и не всё понимал, да подписал, куда деваться. Время было такое, подписывали не глядя, лишь бы самих не тронули. Поди теперь догадайся, как оно было. Не держи за душой камень, девочка. Дышать легче будет.

Мари со звоном поставила чашку, молча встала, мимоходом поправила съехавший с Павла плед и вышла в сени.

Лидия откашлялась, меняя тему, и в её голосе снова зазвучала практичная, не терпящая возражений властность.

— Значит, работы у нас прибавится. И комнаты надо расхламить, а то все здесь не поместимся. И головы надо складывать, что делать дальше. Предлагаю начать с первого. Завтра. А сегодня давайте спать. Кто где?

Она встала, и в её позе читалась уже готовый план: выживание — это прежде всего организация быта. Остальное могло подождать до утра. Сейчас нужно было просто найти место, чтобы лечь, и силы, чтобы проснуться здесь, в этой холодной избе, где прошлое было молчаливой раной, а будущее — неясной сплошной угрозой.

Распределились быстро, по остаточному, окопному инстинкту: женщины на кровати и у печи, мужчины на полу и лавках. Юра устроился на лавке у двери. Спал он урывками, просыпаясь от каждого шороха и гула собственных мыслей.

На рассвете, когда серый свет лишь обозначил очертания комнаты, он поднялся, чтобы выйти во двор. Проходя мимо стола, он увидел Павла. Тот не спал. Сидел, сгорбившись, и его обветренные, неумелые руки пытались перевязать сломанную мачту кораблика тонкой бечёвкой. Он сосредоточенно затягивал и снова развязывал узел, лишь мазнув по Юре взглядом — отметил, что тот встал и куда идёт.

Утро выдалось серым, как шинельное сукно. Во дворе было пусто и бедно по-зимнему: поленница редела, у крыльца стояло перевёрнутое ведро с треснувшим краем, а у сарая валялись две старые корзины, давно перелатанные лыком. Всё здесь жило на последнем сроке службы. Туман глушил звуки, и только стук топора во дворе разрывал эту вату резкими, злыми ударами. Юра рубил дрова так, словно воевал с ними. Ему нужно было выгнать из себя вчерашний разговор, взгляд Мари, страшную догадку Павла. «Значит, он и тебя обидел?» Мышцы горели, дыхание сбилось, но останавливаться он не хотел. Пока работают руки, голова молчит.

— Ты громкий. — Юра замер с поднятым топором. Выдохнул, опустил обух на колоду. Павел стоял на крыльце. В накинутом на плечи пальтишке, в валенках на босу ногу, взъерошенный. Смотрел не с детским любопытством, а с мужской строгостью, проверял, как работник справляется.

— Прости, — Мужчина вытер пот рукавом. — Привычка. На фронте кто рано встал, тот и жив.

— Мама спит ещё. Не буди.

— Понял. Больше не буду.

Безруков сел на колоду, достал кисет, но курить не стал, просто крутил его в пальцах, успокаивая дрожь. Павел спустился во двор. Подошёл не сразу, сделал круг, пнул щепку. В руке за спиной он что-то прятал.

— Ты сказал, он всё сломал, — вдруг произнёс мальчик. Юра не сразу понял, о ком речь, но по тону догадался. Об отце.