Мари ничего не говорила. Только руки сжимала под столом.

— Был у нас один, — продолжил Юра после паузы. — Иван. Тихий, хозяйственный. У него в соседней деревне жена и трое детей остались. Он всё просился их проведать. Атаман не пускал. «В рейд надо, не до баб». А Иван: «Рейд всегда будет. Да я на день всего, туда и обратно. Они же мои. Я ж ради них и воюю, чтоб у них хлеб был». Атаман молчал. А Иван всё ходил, всё просил. До сих пор помню, как он на закат смотрел, в ту сторону, где его деревня. Глаза у него становились… пустые. И однажды ночью он ушёл. Самовольно.

Юра замолчал. Подбросил дров в буржуйку.

— Наутро его привели. Поймали по дороге обратно. Атаман собрал всех. Поставил Ивана в круг. Тот молчал, только смотрел на него. Атаман сказал: «Предатель. За самоволку — смерть». Иван тогда заговорил: «Я не предатель. Я к детям ходил. У них хлеба нет, мёрзнут. Я им муки отнёс, что с рейда осталась. Я вернулся же. Я всегда возвращаюсь». А атаман смотрел на него и молчал. А потом кивнул своим. И Ивана повесили. Тут же, при всех. Я смотрел и думал: он же к своим шёл. К жене, к детям. А для атамана — предатель.

Юра провёл рукой по лицу. Мари сидела неподвижно. Только пальцы, сжимавшие крупу, побелели. Юра вдруг понял: она сейчас не про Ивана думает. Она про себя. Про свой побег с Павлом. Про то, как её тоже могли поймать, тоже могли… Он не додумал мысль, но внутри кольнуло.

— После того рейд был, — сказал он тише. — На город. Зашли ночью, взяли амбары. Мука, сало, крупа, всё погрузили. А утром белые вошли. И тоже взяли. А между ними — дома, люди. Кто-то выглянул в окно — и пуля. Случайная. Своя ли, чужая: кто разберёт? Я потом неделю не мог спать. Всё лицо той женщины видел. Она просто посмотреть вышла, что за шум. А её наповал. И я рядом стоял. И ничего не сделать.

Он сглотнул.

— Потом наш отряд разбили. Меня взяли красные. Я думал, расстрел. А они: «Будешь на нас работать. Ты же спец, чертить умеешь». И я снова чертил. Уже для них. Те же схемы, те же мины, те же растяжки.

Он замолчал надолго. Мари ждала.

— Я знал, куда пойдут эти мины, — сказал он глухо. — Я рассчитывал радиус поражения. Однажды я чертил мост, а через неделю узнал, что по нему шёл обоз с ранеными. Своими же. Наши санитары. Я не знал, что они там будут. Но я сделал так, чтобы мост рухнул под любым грузом. И он рухнул.

Мари закрыла глаза. На секунду. Юра увидел это.

— Только теперь я знал, что по ту сторону могут быть свои. Я не знал, где Петя. На какой стороне. Жив ли. И каждую ночь, когда я чертил, я думал: а вдруг он там? Вдруг завтра моя мина — в него? Я представлял, как он идёт по лесу, задевает ветку, и… — Юра замолчал. — И я ничего не могу сделать. Только чертить дальше.

Он перевёл дыхание.

— А один раз привели пленного. Белого офицера. Молодой, красивый, похож на Петю. Следователь говорит: «Допроси. Ты свой, офицер, он тебе расскажет». А я смотрел на него и думал: а что, если это Петя? А что, если он сейчас на меня посмотрит и скажет: «брат»? Я не стал его допрашивать. Сказал, что он не в себе, раненый. Его отправили в лазарет. А через три дня его расстреляли. Без допроса. Просто разгружали список.

Голос у Юры сел.

— И я всё время думаю: я его спас или убил? Если бы я его допросил, может, он бы остался жив, пошёл бы к ним служить? А может, его бы пытали. Я не знаю. И никогда не узна́ю.

Он притих. Долго сидел, глядя в огонь.

— А ты знаешь, что мне снится до сих пор? — спросил он едва слышно. — Не война. Не кровь. А шаги. Мерные такие, тяжёлые. Кто-то идёт. Медленно. Ближе, ближе. Сапоги по грязи — шлёп, шлёп. А я лежу и не могу ничем пошевелить. Ни рукой, ни головой. И знаю, что сейчас подойдут эти сапоги, контрольный — и всё. К тому мальчишке, в лесу. Я думал, что перестал бояться. А это просто въелось под кожу. Живёт там. И душит.

Мари молчала. Но Юра вдруг поймал её взгляд и увидел в нём то, чего не ждал. Не жалость. Не ужас. А узнавание. Она не сказала ни слова, но он понял: она знает, что такое не спать от страха. Она тоже живёт с этим. Каждую ночь.

— И ещё я не понимал, почему вы молчите. Почему ни одного письма. Я писал вам сотни раз. А вы молчали. И я думал: может, вас уже нет? Может, я воюю за пустоту? Может, мне не к кому возвращаться?

Мари вздрогнула, но ничего не ответила.

— Под Верденом меня ранило, — продолжал Юра. — Сильно. Осколок в ногу, ещё один в плечо. Я лежал в лазарете, бредил. И всё звал тебя. «Мари, Мари…» А там сестра была. Оля. Она меня выходила. И молчала. Ни разу не спросила, кто ты. А потом, когда я очнулся, сказала: «Найдите её. Чтобы всё было не зря».

Он усмехнулся.

— Я тянулся к ней, но не к ней самой. К свету. К теплу. К тому, что ещё есть в мире настоящее. Она это поняла раньше меня. А один раз налёт был. Бомбили рядом, стёкла выбило. Она на меня сверху упала, закрыла собой. Лежим, а над нами стена сыплется. Я тогда подумал: вот зачем она это делает? Я же никто ей. А она… просто человек. Просто светлый человек.

Юра прервался ненадолго.

— Я не давал ей надежды. Я вообще не думал об этом. Я просто был рядом. Она грела. Но близости не было. Это было бы нечестно — ни по отношению к ней, ни к тебе.

Он поднял глаза на Мари.

— А когда смог стоять на костылях, пошёл искать тебя. И она меня отпустила. Сказала: «Найдите свою Мари». И я даже не спросил, что будет с ней. Просто пошёл.

Мари молчала. Потом тихо спросила:

— А ты её любил?

Юра посмотрел на неё.

— Нет. Я тянулся к ней, как к печке, когда замёрз. Она грела. Но любовь… любовь — это когда без человека не дышишь. А я без тебя не дышал восемь лет. Сам не знал, а не дышал.

Он перевёл взгляд на огонь.

— Я ведь мог тогда, перед фронтом… плюнуть на всё и поехать за тобой. Найти, сказать… Но я малодушно откладывал жизнь на потом. Думал: война кончится, тогда и заживём. Тогда и… — горько усмехнулся он. — Наивный был, дурак. Не знал, что такое война. Не знал, что впереди только смерть и пустота.

— Ты не виноват, — ответила Мари. Голос ровный, но в нём что-то дрожало.

— Нет, Мари, я ошибся. А когда понял — было уже поздно. Я уже был там. И ты была — там, в пустоте, куда я не мог достучаться.

Мари встала, подошла к печи, поставила воду. Развернулась, облокотилась на стену, выдохнув:

— Восемь лет, — говорит она тихо. — А я...

Она не договорила. Юра заметил, как дрогнули её плечи.

— Я думала, ты меня бросил, — сказала она. Голос не слушался. — Думала, забыл. Думала, что я для тебя — так, детство, глупость. Или что ты умер...

Юра хотел встать, подойти, но она обернулась. В глазах — злость.

— Знаешь, отец, когда узнал, он в ярости был. Условие поставил Александру: если ребёнка не случится, я вернусь домой. И я согласилась. Я тоже была наивной дурой. До сих пор не могу отца простить за тот уговор. Может, он и верил... Не знаю, правда, не знаю. Но зря.

Она сжала кулаки.

— А твоя мать хорошо знала Александра... — Голос запнулся. — Подумать только... Как можно не отвечать сыну на фронт?

Юра промолчал. Он не защищал Анну. Не мог.

— Молчи, — предупредила Мари. — Не говори ничего о ней. Не сейчас.

Она отвернулась к окну. Юра не двигался. Он замолк надолго, и Мари не торопила. Но он знал, что надо договорить, надо сказать всё.

— Я не всегда выдерживал, — сказал он тихо. — Бывало. Женщины на постое. Не потому, что хотел именно этого. Просто внутри такая пустота была, что хоть вой, а когда рядом кто-то тёплый, живой… ты на минуту забываешь, кто ты. И где ты. Но потом просыпаешься и помнишь. Ещё отчётливее. И становится ещё хуже.

Это были честные слова, это было правдой. Неприятной, кривой, даже противной. Юра чувствовал на себе внимательный взгляд, но заглянуть в глаза сейчас не пытался. Приговор пусть будет потом, сначала надо было договорить всё.

— И пил тоже. Не так, как Сергей, тот глушил каждый день. А я — когда накрывало. Когда шаги эти снились, когда письма твои снились — те, которых нет, и я просыпался и не мог понять, где явь, а где бред. Когда кровь и абсурд зашкаливали вокруг. Тогда наливал. До дна. Чтобы выключиться. Чтобы не ждать. — Он затих. Не говорил дольше, чем обычно. Сглотнул, скривился, но стал говорить, словно себя пересиливая. — А один раз… до чертей напился. В деревне стояли, свои же круго́м. И вдруг речь их перестал узнавать. Чужая, вражеская. Рванул в избу за винтовкой, всех бы положил. Хорошо, Сергей успел сзади подойти, по голове огрел. — Юра провёл рукой по лицу, будто пытаясь смыть это воспоминание, стереть. — Утром он мне показал: дверь в избу — щепки. Я сам не помнил. Вообще ничего. Только зверскую злость. И думаю: а если б он не успел? Если б я своих положил? И ведь не вспомнил бы даже.