— Я думал об этом. — Поверенный потёр виски. — Сдача внаём возможна. Но не рассчитывайте на прибыль, Сергей. Времена не те. Всё, что мы выгадаем, так это комиссия и право оставить за собой «положенные на трудящегося» метры без оплаты. Если удастся оформить дома как общежитие или коммуну под нашим управлением, то это будет огромная удача. Спасём хотя бы стены и мебель. Но вероятность мала.

— Вот и предложите это Анне, — веско сказал Сергей. — Это не рыцарство, конечно, на фоне вашего обмана, но реальная помощь. Путь спасения активов.

— Обмана... — Берг горько усмехнулся, глядя на портрет Анны на столе. — Вы думаете, я врал ради денег?

— Тогда объясните мне парадокс. — Мужчина наклонился вперёд броском, хищно, а потом стукнул бокалом о бокал. — Денег нет, дома — обуза. Зачем Лизавета Петровна вгрызается в Павла? Зачем ей мальчик?

Взгляд Сергея не отпускал Берга, сканируя и словно удерживая в тисках: или будем пить, дружить и рассказывать, транслировал он, или будет боль. Тот долго молчал, глядя сквозь янтарную жидкость на свет лампы...

— Чтобы понять это... — Он налил себе ещё, расплескав немного на полировку. — Нужно знать историю этой семьи. Не фасад, Сергей. А фундамент. Садитесь. Раз уж вы хотите судить меня, тогда выслушайте.

Тембр голоса и скорость речи Берга сменились, он стал говорить тягуче, на лице появилась печальная пьяная улыбка. Взгляд стал мутным и ушёл куда-то вглубь. Но слова были чёткими, как и мысли.

— Всё началось с легенды, — начал Берг, и Сергей отметил, что голова у собеседника покачивается на плечах из стороны в сторону, не от страха, а в силу нарушения координации движений, то ли старческой, то ли алкогольной.

— Родители Александра, Пётр Игнатьевич и его супруга... Это был уникальный случай. Брак по расчёту, который стал великой любовью. У них совпало всё: деньги, страсть, уважение. Они создали идеальный союз. И этот идеал стал проклятием для их детей.

— Почему?

— Потому что каждый понял этот урок по-своему. Александр был архитектором по натуре. Он решил, что любовь — это результат правильного чертежа. Выбрал среду, происхождение, внешность, воспитание. Встретил Анну на балу... Она была безупречна.

— Хороший материал для стройки? — усмехнулся Сергей.

— Именно. Он женился на ней, будучи уверенным: раз техническое задание соблюдено, счастье неизбежно. Он строил для неё дворец, вот этот самый дом. Покупал гарнитуры, шелка... А она? — Берг горько усмехнулся, поглаживая стакан. Его взгляд упал на коньяк, и он тяжело вздохнул. — Она спала в самой маленькой комнате, похожей на келью. Он дарил ей охапки цветов на астрономическую сумму, а она молча отдавала их горничным, потому что у неё была аллергия, но Александр за двадцать лет этого даже не заметил, оплачивал регулярно с пометкой «ежемесячно, розы, лилии по списку». Дарил ей колье с бриллиантами, но она надевала их только на приёмы, как кандалы, а дома носила простой нательный крестик.

— Они были чужими?

— Он её не знал. Он любил функцию «Идеальная Жена». Помню, он спрашивал меня: «Роберт, что я делаю не так? Не об этом ли мечтает каждая женщина?»… «Мы же всё делаем по плану. Почему результат не сходится?». А она... Она была солдатом, Сергей. Она воспитана в системе долга. Чувства для неё были непозволительной роскошью. Она честно пыталась соответствовать. Но чем больше он ждал от неё страсти «как у родителей», тем больше она замерзала.

— А вы? — вдруг спросил Сергей. — Вы ведь были рядом.

Берг дёрнулся, как от удара. Голова перестала раскачиваться, и он ответил резко, словно протрезвев:

— Я был его тенью. С гимназии. Санчо Панса при Дон Кихоте. Я был старше, беднее, проще, ниже сословием. Не такой видный… — усмехнулся он, снова делая глоток. — В той системе координат я мог быть только другом семьи и поверенным. Я видел, как она задыхается в его «золотой клетке», но сделать ничего не мог.

Он замолчал, прокручивая в пальцах бокал.

— Когда Александр умер... Я выждал полгода. И пришёл к ней. Я предложил ей руку. Сказал, что буду служить ей, что мне нужно только право быть рядом. Предлагал начать жизнь заново, обеспечить новую жизнь и ничего не требовать.

— И что она?

— Она посмотрела на меня своими прозрачными глазами и сказала: «Роберт, моё сердце пусто. В моей жизни есть только двое мужчин, это мои дети». Она любит только детей, Сергей. Это её единственная страсть.

— Тогда скажи мне, при чём здесь Павел? Он ей даже не внук, а ты впрягся в эту историю.

Берг отвернулся, замолчал, собираясь с мыслями.

— Истории повторяются, Сергей.

— Объясни.

— Лиза, Елизавета Петровна. Она вынесла из истории родителей совсем иное: «Главнее всего искра. Она даётся раз и на всю жизнь, прекрасная, как путеводная звезда…» — поверенный попытался справиться с эмоцией, но лицо скривилось от боли, какой-то личной. Словно он говорил не про Лизу… — В девяностом она влюбилась в учителя, Штольца. По сути, нищего, идейного. Молодой, красивый, интеллигентный… но из обнищавшего рода, да ещё пришлый. Для Александра это было крушение основ. Тогда это было неприемлемо. Когда она забеременела... Саша решил проблему как инженер: бракованную деталь удалить, полезный ресурс оставить.

— Полезный ресурс — это ребёнок?

— Пётр. — Берг посмотрел в глаза Сергею. — Пётр Безруков. Александр забрал младенца сразу. А Лизе поставил ультиматум. Она была несовершеннолетней, без паспорта, вписанная в бумаги брата. «Либо ты исчезаешь со своим Штольцем прямо сейчас и навсегда, если ещё нужна ему, либо остаёшься здесь, в четырёх стенах, до конца дней. Но ребёнка не увидишь в любом случае».

— Выбор без выбора. Жёстко, что характерно.

— Саша и к себе был жесток. И у него бывал выбор без выбора. Он даже смертью своей проруководил. Чтоб не лежать овощем, в своём кабинете, один укол. — Берг выдохнул, словно отгоняя от себя лишние мысли. Сергей почувствовал эту волну, ударившую в нос запахом спирта и кладбищенского ветра, но решил вернуть старика в нужное русло.

— Я так понимаю, Лизавета выбрала свободу?

Тот кивнул болванчиком, соглашаясь, и продолжил:

— Штольц вывез её тайно, без документов. Александр на следующий день объявил, что она пошла на речку и не вернулась. Её признали сначала пропавшей без вести, а погибшей уже спустя год. Для России она умерла в 1892 году. Юридически её нет. Она не могла вернуться, не могла заявить права.

«Значит, уже не Безрукова…» — сделал мысленную зарубку Сергей.

— И что же? Неужели не пыталась?

— Один раз. Спустя лет десять. Они со Штольцем уже встали на ноги в Европе. Елизавета Штольц, в девичестве по документам Кляйн, приехала в Петербург, пробралась к Александру, он отрубил, что мёртвые не воскресают. Уж не знаю, что он ей наговорил, но Лиза уехала, возненавидев брата лютой чёрной ненавистью. Детей у неё больше не было. Пётр остался единственным. Она хочет воспитать Павла сама, стать матерью и нести свои идеалы. Лиза считает, что спасает его. И ещё хочет реванша, — закончил Берг. — Она считает, что Анна — сообщница брата. Что они украли её сына.

— А она — сообщница?

— Сергей… — вздохнул старик. — Она — мать. Сначала, конечно, он для неё был навязанной свыше обузой и постоянным напоминанием о том, что она так и не родила наследника. Спустя лет семь, как раз когда родился Юрий, она изменилась. Пётр стал взрослеть, тянулся к ней, как к единственной известной ему матери тянется любое дитя, и она оттаяла. Он стал для неё первым ребёнком, пусть и не по крови. Мне даже казалось, что Саша ревнует, честное слово, он совсем её не понимал… Хотя… — Берг плеснул себе в стакан щедро и выпил.

— Хотя? — Пьяную речь нужно было подталкивать.

— Это был самый большой страх Ани, который Саша понял верно. Потерять доверие сына и его привязанность. Он давил на то, что Петя узнает об обмане и отвернётся от неё. Вот как раз это больное место он подметил филигранно чётко.

— А Александр? — вдруг спросил Сергей, внимательно глядя на Берга. — Вы сказали, он шантажировал Анну Петром. То есть он ненавидел приёмного сына?